Роберт Шекли 
Хождение Джоэниса. Оптимальный вариант

Фантастика: классика и современность – 

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63469842
«Хождение Джоэниса. Оптимальный вариант»: АСТ; Москва; 2020
ISBN 978-5-17-133988-3
Аннотация

Роберт Шекли (1928–2005) – «священный монстр» НФ, чье имя наряду с именами Азимова, Брэдбери, Хайнлайна, Саймака вписано в историю англо-американской литературы золотыми буквами. Автор двух десятков романов и такого же количества сборников, он в первую очередь прославился своими юмористическими и сатирическими произведениями.
В «Хождении Джоэниса» полинезиец, задумавший посетить страну своих предков – Америку, испытывает ряд поистине сюрреалистических приключений, знакомится с представителями самых разных социальных слоев американского общества и даже попадает в СССР!
Сатирический памфлет в той же мере, в какой и философский трактат, и плутовской роман, «Хождение Джоэниса» стоит в одном ряду с лучшими романами Курта Воннегута и состоит в родстве с сочинениями Вольтера, Кафки и Ярослава Гашека.
Роман впервые публикуется полностью! В «Оптимальном варианте» потерпевший кораблекрушение космический торговец Том Мишкин вынужден пройти тяжкие испытания, чтобы починить свой корабль и покинуть фантастически абсурдную планету Гармонию, где на любой вопрос существует не меньше дюжины ответов и ничто не является тем, чем кажется.

Роберт Шекли
Хождение Джоэниса. Оптимальный вариант

Robert Sheckley
THE JOURNEY OF JOENES
OPTIONS

© Robert Sheckley, 1962, 1975
© Перевод. О. Степашкина, 2020
© Перевод. В. Бабенко, 2020
© Перевод. В. Баканов, 2020
© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Хождение Джоэниса

Введение

Невероятный мир Джоэниса существовал более чем тысячу лет назад, в глубоком и туманном прошлом. Мы знаем, что путешествие нашего героя началось около 2000 года и завершилось в начале современной эпохи. Мы также знаем, что время, в котором путешествовал Джоэнис, примечательно своими промышленными цивилизациями. Механическая артикуляция двадцать первого века породила странные творения, незнакомые современному читателю. И все же большинство из нас рано или поздно узнало, что имели в виду древние под «управляемым снарядом» или «атомной бомбой». Детали некоторых из этих фантастических устройств можно увидеть во многих музеях.
Более скудны наши знания в области обычаев и законов того времени. И чтобы получить хоть какое-то представление о тогдашних религиях и этике, необходимо обратиться к «Хождению Джоэниса».
Без сомнения, сам Джоэнис был реальным лицом; однако мы никак не можем определить степень достоверности всех бытующих о нём историй. Некоторые из них – не изложение фактов, а, скорее, определенного рода моральные аллегории. Но даже те истории, которые считаются аллегорическими, всё равно отображают дух и характер той эпохи.
Настоящая книга, таким образом, – это сборник сказаний о путешественнике Джоэнисе и об удивительном и трагическом двадцать первом веке. Некоторые истории подтверждаются документально, фигурируют в летописях, но большая их часть дошла до нас в устной форме, передаваясь от рассказчика к рассказчику.
Если не считать нашей книги, единственное письменное описание «Хождения» появляется в недавно опубликованных «Фиджийских сказаниях», где, по очевидным причинам, роль Джоэниса отходит на задний план по сравнению с деяниями его друга Лама. Это существенно искажает содержание и совершенно не соответствует духу «Хождения». Руководствуясь вышеприведёнными соображениями, мы решили создать книгу, в которой все истории о Джоэнисе были бы правдиво изложены и сохранены для грядущих поколений.
Книга также содержит всё написанное о Джоэнисе в двадцать первом веке. К великому сожалению, эти записи весьма малочисленны и разрозненны и составляют лишь две главы: «Лам встречается с Джоэнисом» (из «Книги Фиджи», каноническое издание) и «Как Лам поступил на военную службу» (также из «Книги Фиджи», каноническое издание).
Все остальные истории о Джоэнисе или его последователях передаются из уст в уста. Наш сборник запечатлевает в письменном виде слова самых известных современных рассказчиков без малейших искажений, во всём многообразии их точек зрения, стиля, характеров, морали, комментариев и так далее. Мы хотим поблагодарить рассказчиков за любезное разрешение записать их сказания. Их имена:

Ма’аоа с Самоа,
Маубинги с Таити,
Паауи с Фиджи,
Пелуи с острова Пасхи,
Телеу с Хуахине.

Автор указывается в начале каждой главы. Мы приносим извинения многим блестящим рассказчикам, которых мы были не в состоянии включить в сборник: их труды будут использованы при составлении полного жизнеописания Джоэниса с комментариями и вариантами.
Для удобства читателя истории расположены в хронологическом порядке, как главы развивающегося повествования, с началом, серединой и концом. Но мы предупреждаем читателя, чтобы он не ожидал последовательного и цельного изложения, так как некоторые части длинные, а некоторые короткие, одни сложные, а другие простые, в зависимости от индивидуальности рассказчика. Редакция, безусловно, могла бы сократить или расширить определённые главы, приведя их к одинаковому объёму и наделив своим собственным качеством порядка и стиля. Но мы предпочли оставить притчи в оригинальном виде, чтобы читатель мог ознакомиться с описанием «Хождения», не прошедшим никакой цензуры. Это будет справедливо по отношению к рассказчикам и позволит передать правду о Джоэнисе, о людях, которых он встречал, и о странном мире, с которым он столкнулся.
Редакция дословно повторила повествования рассказчиков и без изменения привела два письменных памятника, ничего не добавив и воздержавшись от замечаний. Наши комментарии содержатся лишь в последней, завершающей главе.
Теперь, читатель, мы приглашаем тебя познакомиться с Джоэнисом и отправиться с ним в путешествие через последние годы старого мира и первые годы нового.

1. Джоэнис отправляется в путешествие

(Записано со слов Маубинги с Таити) 
На двадцать пятом году жизни героя произошло событие, роковым образом повлиявшее на его судьбу. Чтобы пояснить значение этого события, сперва необходимо рассказать кое-что о нашем герое; а чтобы понять его, надо описать место, где он жил. Итак, начнем оттуда, стараясь как можно быстрее перейти к основной теме повествования.
Наш герой, Джоэнис, жил на маленьком острове в Тихом океане – на атолле в двухстах милях к востоку от Таити. Остров этот, имеющий две мили в длину и несколько сот ярдов в ширину, назывался Манитуатуа. Его окружал коралловый риф, а за рифом простирались синие воды Тихого океана. Именно сюда приехали из Америки родители Джоэниса для обслуживания электрооборудования, снабжавшего электричеством большую часть Восточной Полинезии.
Когда умерла мать Джоэниса, его отец стал работать один; а когда умер отец, Тихоокеанская электрическая компания потребовала, чтобы Джоэнис заступил на его место. Что он и сделал.
Судя по многим источникам, Джоэнис был высоким, крепкого телосложения молодым человеком с добрым лицом и хорошими манерами. Он взахлёб читал книги из богатой библиотеки отца и, будучи натурой романтической и чувствительной, предавался долгим размышлениям об истине, верности, любви, долге, судьбе, случайности и прочих абстрактных понятиях. В силу своего характера, Джоэнис представлял себе положительные моральные нормы как нечто обязательное и думал о них всегда только возвышенно.
Жители Манитуатуа, все полинезийцы с Таити, с трудом понимали таких людей. Они с готовностью признавали, что добродетели – это хорошо, но при малейшей возможности предавались порокам. Хотя Джоэнис осуждал подобное поведение, ему нравились весёлый характер, щедрость и общительность манитуатуанцев. Не утруждая себя размышлениями о добродетелях, они тем не менее умудрялись вести вполне достойную и приятную жизнь.
Постоянное общение с местными жителями не могло не оказывать влияния на характер Джоэниса, который постепенно менялся. Как считают некоторые, он сумел выжить лишь благодаря тому, что многое перенял у жителей Манитуатуа.
Но об этом можно лишь догадываться, влияние нельзя объективно измерить или оценить. Мы же ведем речь об исключительном событии, происшедшем в жизни Джоэниса, когда ему шёл двадцать пятый год.

Истоки этого события следует искать в конференц-зале Тихоокеанской электрической компании, расположенной в Сан-Франциско, на Западном побережье Америки. Солидные мужчины в костюмах, ботинках, рубашках и галстуках собрались там за круглым столом из полированного тикового дерева. Эти Люди Круглого Стола, как их называли, вершили в значительной степени человеческие судьбы. Председатель Совета Артур Пендрагон получил свой высокий пост по наследству, но сначала он выдержал тяжелую борьбу, для того чтобы занять законное место. Прочно обосновавшись, Артур Пендрагон распустил прежний Совет попечителей и назначил своих доверенных людей. Присутствовали: Билл Лаунселот – финансовый воротила, Ричард Галахад – широко известный своей благотворительной деятельностью, Остин Мордред – человек с большими политическими связями по всему штату, и многие другие.
Финансовая империя, которую возглавляли эти лица, в последнее время пошатнулась, поэтому все они голосовали за единение сил и немедленную продажу всех владений, не дающих прибыли. Это решение, каким бы простым оно ни казалось, имело серьёзные последствия.
На далеком Манитуатуа Джоэнис получил указание Совета прекратить операции Восточно-полинезийской электростанции.
Таким образом, Джоэнис лишился работы. Что ещё хуже, рухнул его привычный уклад жизни.
Всю следующую неделю он размышлял о своем будущем. Полинезийские друзья Джоэниса уговаривали его остаться с ними на Манитуатуа или, если ему так больше понравится, переехать на один из больших островов, например на Хуахине, Бора-Бора или Таити.
Выслушав их, Джоэнис удалился в уединённое место, чтобы поразмыслить над предложениями. Через три дня он вернулся и объявил всем собравшимся о своём намерении отправиться в Америку, на родину предков, чтобы увидеть собственными глазами чудеса, о которых читал, и, возможно, найти там свою судьбу. Если окажется, что судьба его не там, он вернется к народу Полинезии с чистой душой и открытым сердцем, готовый к исполнению любых обязанностей, которые на него возложат.
Люди оцепенели от ужаса, когда услышали об этом, ибо американская земля слыла более неведомой и опасной, чем сам океан, а обитатели её считались колдунами и магами, способными хитроумными заклятьями изменить даже образ мышления человека. Им казалось невероятным, что можно разлюбить коралловые побережья, лагуны, пальмы, каноэ с балансирами и всё такое прочее. Тем не менее подобное случалось и раньше. Некоторые полинезийцы, отправившиеся в Америку, попадали под её чары и никогда оттуда не возвращались. Один из них даже посетил легендарную Мэдисон-авеню, но что он там нашёл, осталось тайной, ибо тот человек больше не заговорил. Тем не менее Джоэнис твёрдо решил ехать.
Он был помолвлен с Тонделайо – манитуатуанской девушкой с золотистой кожей, миндалевидными глазами, смоляными волосами, невероятно пикантной фигурой и манерами, говорившими о хорошем знании мужчин. Джоэнис предполагал послать за Тонделайо, как только обоснуется в Америке, или вернуться к своей невесте, если судьба окажется к нему неблагосклонной. Ни одно из этих предположений не встретило одобрения у Тонделайо, и она обратилась к Джоэнису на преобладавшем в те времена местном диалекте со следующими словами:
– Эй ты, глупый белый парень, хочешь плыть в Мелику? Зачем, эй? Разве в Мелике больше кокосовых орехов? Длинней пляжи? Лучше рыбалка? Нет! Ты думаешь, может быть, там лучше чумби-чумби? Так нет! Будет лучше, если ты останешься здесь, со мной, клянусь!
Вот таким образом красавица Тонделайо воззвала к разуму Джоэниса. Но тот ответствовал ей:
– Любимая, ужель ты думаешь, что я хочу покинуть тебя , воплощение всех моих грёз и средоточие желаний?! Нет, зеница ока моего, нет! Отъезд наполняет меня скорбью, ибо я не ведаю, какой рок поджидает меня в холодном мире на востоке. Знаю лишь, что долг мужчины толкает меня вперёд, к подвигам и славе, а если велит судьба, то и к самой смерти. Только поняв великий мир, смогу я вернуться и провести остаток дней своих здесь, на островах.
Прекрасная Тонделайо внимательно выслушала эти речи и глубоко задумалась. И обратилась девушка к Джоэнису со словами простой народной мудрости, передаваемой от матери к дочке с незапамятных времен:
– Послушай, малый, я думаю, все вы, белые, одинаковы. Сперва вы делаете чумби-чумби с маленькой вахиной, и это хорошо, а потом вас тянет на сторону, я думаю, чтобы делать чумби-чумби с белой женщиной. Клянусь! И всё же пальмы растут, и кораллы тоже растут, но такой мужчина должен умереть.
Джоэнис мог лишь склонить голову перед древней мудростью островитянки. Однако решимость его не дрогнула. Он знал, что ему суждено посетить Америку, откуда прибыли его родители, принять уготованную судьбу и смириться с непостижимым роком, который лежит в засаде для всех мужчин. Джоэнис поцеловал Тонделайо, и она заплакала, поняв, что слова её бессильны тронуть этого человека.
Окрестные вожди устроили пир в честь Джоэниса, где подавались островные деликатесы – консервированная говядина и консервированные ананасы. Когда на остров пришла торговая шхуна с обычным еженедельным грузом рома, они печально простились с любезным их сердцу Джоэнисом.
На этой шхуне Джоэнис, в ушах которого всё ещё звучали туземные мелодии, прошел мимо Хуахине и Бора-Бора, мимо Таити и Гавайских островов и наконец прибыл в город Сан-Франциско на Западном побережье Америки.

2. Лам встречается с Джоэнисом

(Рассказано самим Ламом и записано в «Книге Фиджи», каноническое издание) 
Ну, вы знаете, как это бывает. Еще Хемингуэй говорил: «Выпивка ни к чёрту, и девчонка дрянь, и что вам тогда делать?» Вот я и торчал в порту, поджидая еженедельную партию мескалина, и, можно сказать, бил баклуши: слонялся и глазел на толпу, на большие корабли, на Золотые Ворота. Вы знаете, как это бывает. Я только что прикончил сэндвич – итальянская салями на настоящем чёрном тминном хлебе – и надеялся на скорое прибытие мескалина, а посему чувствовал себя не так уж паршиво. То есть я хочу сказать, что необязательно чувствовать себя паршиво, даже если девчонка – дрянь.
Ну так вот, тот корабль пришёл из дальних краев, и с него сошёл парень. Такой, знаете, поджарый, высокий, с настоящим загаром и нехилыми плечами. Полотняная рубашка, обтрёпанные штаны и вовсе никакой обувки. Я, естественно, решил, что он в порядке. То есть я имею в виду, он выглядел в порядке. Я подошел к нему и спросил, пришел ли груз.
Этот тип посмотрел на меня и сказал:
– Меня зовут Джоэнис. Я здесь впервые.
Так я и понял, что он не в деле, и попросту отвёл взгляд.
– Не знаете, где можно найти работу? – продолжал он. – Я первый раз в Америке и хочу узнать, что Америка может дать мне и что я могу дать Америке.
Я снова посмотрел на него, потому что теперь уже не был уверен, что он в порядке. В наши дни не каждый работает под хипстера, а иногда, если молотишь под простачка, прямиком можешь угодить в ту Чайную на Небесах, где заправляет Величайший Торговец Наркотиками из всех. То есть на вид-то он был простофилей, а вдруг за этим скрывается дзен? Иисус вот тоже казался простофилей, но он был в тренде, и все мы были бы горой за него, если бы эти старпёры оставили его в покое.
И я сказал Джоэнису:
– Ищешь работу? А что ты умеешь?
– Я разбираюсь в электрических трансформаторах.
– Потрясно, – сказал я.
– И играю на гитаре, – добавил он.
– Эй, парень! – воскликнул я. – Что же ты сразу не сказал, вместо того чтобы болтать о каком-то электричестве! Я тут знаю одно капучиновое местечко, где ты мог бы играть, а всякие старпёры тебе башляли бы. Монета есть?
Этот Джоэнис едва лопотал по-английски, и мне приходилось ему все растолковывать. Но он быстро схватывал насчет монеты и остального, и я предложил ему на некоторое время обосноваться в моей халупе. Когда девчонка все равно дрянь, почему бы и нет? Этот Джоэнис одарил меня улыбкой и сказал, что, конечно, он согласен. Еще он поинтересовался обстановкой и как тут можно поразвлечься. Он казался вполне в норме, даром что иностранец, и я его успокоил, что девчонки есть, а насчет других развлечений пускай пока держится меня, а потом видно будет. Он вроде усёк, и мы двинули на хату. Я дал ему сэндвич из настоящего ржаного хлеба с этими маленькими семечками и с куском швейцарского сыра – из Швейцарии, а не из Висконсина. Джоэнис был абсолютно на нуле, и мне пришлось ссудить его бренчалкой, так как свою гитару он оставил на островах, не знаю уж, где эти острова. И в тот же вечер мы выступили в кофейне.
Надо сказать, что Джоэнис наделал переполоху своей гитарой и песнями, хотя пел на никому не понятном языке и мелодии были малость занудливы. Туристы пришли в поросячий восторг, будто им задаром отвалили акции «AT&amp;T». Джоэнис сорвал восемь долларов 30 центов, чего хватило на пузырь русской – только не надо зудеть мне про патриотизм – и кое-какую закусь. И к нему приклеилась одна крошка почти шести футов роста, потому что таким уж был Джоэнис. То есть он был высокий и здоровый, с широченными плечищами, да ещё копна выгоревших волос. Для такого, как я, это посложнее, потому что хотя у меня и борода, я малость коротковат, да и толстоват, и порой мне приходится тратить на поиски цыпочек немало времени. А к Джоэнису их тянуло прямо как магнитом. Лезли к нему и всякие бойкие курицы, с вопросами, курил ли он когда-нибудь травку, но я их всех отшил, потому что мескалин уже пришёл, и зачем менять расстройство желудка на головную боль?
И вот Джоэнис, и эта крошка по имени Дейрдра Фейнстейн, и ещё одна подружка, которую она взяла на мою долю, – все пошли ко мне. Я показал Джоэнису, как разминать зёрнышки и всё прочее, мы наширялись и забалдели. То есть это у нас  был нормальный приход, а вот Джоэнис засверкал, как тысячеваттная лампочка. И хоть я предупредил его о фараонах, которые бродят по улицам и аллеям Сан-Франциско, ища, кого бы упрятать в свои новенькие расчудесные тюрьмы, Джоэнису было море по колено. Забрался он на кровать и стал толкать речь. Речь получилась потрясная, потому что этот жизнерадостный улыбчивый парень из далёкого захолустья действительно растрогался до глубины души. И сказал он так:
– Друзья мои, я пришел к вам из земли пальм и песка в надежде сделать славные открытия. Я считаю себя счастливей всех смертных, ибо в первый же вечер был представлен вашему кумиру, Королю Мескалину, и возвышен им, а не унижен. Мне явились чудеса этого мира, которые сейчас розовеют перед моими глазами и низвергаются радужным водопадом. Своего дорогого друга Лама я могу лишь бесконечно благодарить за это блаженство. Моей новой возлюбленной, сладчайшей Дейрдре Фейнстейн, я позволю себе сказать, что вижу разгорающееся внутри меня великое пламя и чувствую сотрясающую меня бурю. Подружке Лама, чье имя я, к сожалению, не разобрал, спешу поведать, что люблю её любовью брата, страстной и в то же время невинной, как новорожденный младенец. И наконец…
Надо сказать, что голос у Джоэниса был неслабый, то есть он ревел как морской лев в брачный период, а такой звук никто из вас не упустит послушать. Но это было немножко чересчур для моей хаты, потому как соседи сверху – старпёры, которые встают в восемь утра, чтобы заниматься всякой ерундой, – принялись стучать в потолок и объявили, что эта вечеринка уже перебор и что они вызвали полицию, то есть фараонов.
Джоэнис и девочки были в отрубе, однако я всегда сохраняю ясную голову на случай опасности, что бы ни клубилось в лёгких и ни струилось в венах. Я хотел спустить оставшийся мескалин в туалет, но Дейрдра, которая без ума от этого зелья, настолько, что это даже пугает, потребовала спрятать зернышки в самом интимном месте её тела, где, по её словам, они будут в полной безопасности. Я поволок их всех на улицу, причём Джоэнис не пожелал расстаться с моей гитарой, которую он сжимал в своём загорелом кулаке, и мы вывалились как раз вовремя, потому как тут подкатил фургон, полный фараонов. Я настропалил свою команду идти прямо, как солдатики, потому что лучше не шутить, если при тебе шмаль. Правда, я не учёл, насколько далеко зашла Дейрдра.
Мы зашагали вперёд, а фараоны двинулись рядом и стали смотреть на нас, как только фараоны могут смотреть, и ещё начали бросать нам замечания насчет битников, аморального поведения и всего такого. Я старался, чтобы мы топали как ни в чём не бывало, но с Дейрдрой было не совладать. Она повернулась к фараонам и выложила всё, что о них думала. Это очень неразумно, если у вас такое богатое воображение и такой лексикон, как у Дейрдры.
Их старший, сержант, сказал:
– Ладно, сестрица, пошли-ка с нами. Мы тебя забираем, усекла?
И они поволокли отбрыкивающуюся Дейрдру к своему фургону. Я заметил, что лицо Джоэниса принимает задумчивое, фараононенавистническое выражение, и понял, что беды не миновать, потому что он, по уши в мескалине, очень уж сильно возлюбил Дейрдру и вообще всех на свете, кроме фараонов.
Я сказал ему:
– Парень, ты не вздумай что-нибудь выкинуть. Нашему веселью пришёл конец, а Дейрдре не привыкать. Я имею в виду, она вечно не в ладах с фараонами, с тех пор как приехала сюда из Нью-Йорка изучать дзен. Дейрдру забирают всё время, и ей это совершенно по нулям, потому что её отец – Шон Фейнстейн, который владеет всем, что ты успеешь перечислить за пять секунд. Она очухается и выйдет. Так что и пальцем не шевели, даже не оглядывайся, потому что твой отец – не Шон Фейнстейн и вообще не кто-нибудь, о ком я слыхал.
Вот так я пытался успокоить и урезонить Джоэниса. Но он встал как вкопанный – эдакая героическая фигура, весь в свете уличного фонаря, кулак сжимает мою гитару, а в глазах – выражение всезнания и всепрощения, то есть прощения всех, кроме фаронов. И повернулся к полицейским.
– Чего тебе надо, малыш? – поинтересовался сержант.
– Уберите руки от этой юной леди! – потребовал Джоэнис.
– Эта наркоманка, которую ты называешь юной леди, нарушила статью четыреста тридцать один точка три Уголовного кодекса города Сан-Франциско, – пояснил полицейский. – Так что не суй нос не в своё дело, приятель, и не вздумай бренчать на этой укулеле после двенадцати ночи.
Я хочу сказать, что на свой лад этот сержант вёл себя совсем неплохо.
Но здесь Джоэнис толкнул речь, то есть не речь, а конфетку. К сожалению, я сейчас не припомню дословно, однако смысл её сводился к тому, что законы создаются людьми и, следовательно, должны учитывать дурную натуру человека, и что подлинная мораль заключается в следовании истинным требованиям просвещенной души.
– Значит, коммуняка, так? – уточнил сержант. И в мгновение ока, а то и быстрее, они затащили Джоэниса в фургон.
Само собой, Дейрдру на следующее утро выпустили – может, из-за отца, а может, и из-за её неотразимого поведения, известного всему Сан-Франциско. А вот Джоэнис, хоть мы и перерыли всю округу вплоть до Беркли, как в воду канул.
Говорю вам, как в воду канул! Что случилось с этим светловолосым, обожжённым солнцем трубадуром с сердцем большим, как мир? Куда он пропал с моей гитарой (настоящей «Висенте Татай») и с моей почти самой лучшей обувкой? Полагаю, одни фараоны знают, а они-то уж не скажут. Но я навсегда запомнил Джоэниса, который, как Орфей у врат ада, вернулся на поиски Эвридики и тем самым разделил судьбу златоголосого певца. То есть, конечно, это не совсем так, и всё же похоже. И кто знает, в каких дальних краях странствует сейчас Джоэнис с моей гитарой?

3. Сенатская комиссия

(Рассказано Ма’аоа с Самоа) 
Джоэнис никак не мог знать, что в то время в Сан-Франциско проводила расследование Сенатская Комиссия Американского Конгресса. Но полиции это было известно. Интуитивно почувствовав в Джоэнисе потенциального свидетеля для этого расследования, полицейские привели его из тюрьмы в зал заседаний Комиссии.
Председатель Комиссии, сенатор Джордж У. Пелоп, сразу спросил у Джоэниса, что тот может сказать о себе.
– Я ничего не сделал, – выпалил Джоэнис.
– Ага, – отреагировал Пелоп, – но разве вас обвинили  в чём-то, что вы сделали? Может быть, обвинил я? Или кто-нибудь из моих славных коллег? Если так, то я хотел бы немедленно об этом услышать.
– Нет, сэр, – молвил Джоэнис. – Я просто подумал…
– Мысли не принимаются в качестве свидетельства, – заявил Пелоп.
Затем он поскрёб лысину, поправил очки и торжественно повернулся к телевизионной камере.
– Этот человек, по его собственному признанию, – сказал Пелоп, – не был обвинен ни в каком преступлении, совершённом злонамеренно или же по заблуждению. Мы всего лишь предложили ему говорить, согласно привилегии и обязанности Конгресса. И все же каждое его слово выдаёт сознание вины. Я считаю, джентльмены, мы должны расследовать это дело.
– Я желаю видеть адвоката, – сказал Джоэнис.
– Вам не полагается адвокат, так как это не судебный процесс, а слушание Комиссии Конгресса, только устанавливающей факты. Но мы обратим самое пристальное внимание на ваше требование. Могу я поинтересоваться, зачем предположительно невиновному человеку требуется адвокат?
Джоэнис, прочитавший немало книг на Манитуатуа, пробормотал что-то о законности и своих правах. Пелоп ответствовал ему, что Конгресс является гарантом его прав, так же как создателем законов. Следовательно, Джоэнису нечего бояться, если он будет отвечать правдиво. Джоэнис принял это близко к сердцу и дал обещание говорить правду.
– Благодарю вас, – кивнул Пелоп. – Хотя обычно мне не приходится просить , чтобы отвечали правду. Впрочем, возможно, это не имеет значения. Скажите, господин Джоэнис, вы действительно верите во все то, о чём упомянули в своей речи прошлым вечером на улице Сан-Франциско?
– Я не помню никакой речи, – ответил Джоэнис.
– Вы отказываетесь отвечать на этот вопрос?
– Я не могу ответить на него. Я не помню. Полагаю, на меня влиял алкоголь.
– Помните ли вы, с кем были прошлой ночью?
– Кажется, с одним человеком по имени Лам и ещё с девушкой по имени Дейрдра…
– Нам не нужны их имена, – торопливо перебил Пелоп. – Мы всего лишь спросили вас, не помните ли, с кем вы были. Вы ответили, что помните. Должен сказать, господин Джоэнис, что у вас весьма удобная память, которая фиксирует одни факты и отвергает другие, имевшие место в течение одного отрезка времени.
– То не факты, – возразил Джоэнис. – То люди.
– Комиссия не просит вас шутить, – сурово отчеканил Пелоп. – Официально предупреждаю вас, что шутливые, уклончивые, безответственные и вводящие в заблуждение ответы, а также молчание, будут рассматриваться как неуважение к Конгрессу, что является нарушением федеральных законов и влечёт за собой тюремное заключение сроком до одного года.
– Я не хотел сказать ничего такого, – поспешно заверил Джоэнис.
– Очень хорошо, господин Джоэнис, продолжим. Вы отрицаете, что прошлой ночью произносили речь?
– Нет, сэр, не отрицаю.
– В таком случае, не отрицаете ли вы, господин Джоэнис, что суть вашей речи касалась так называемого права каждого человека низвергать государственные законы? Или, другими словами, отрицаете ли вы, что подстрекали к бунту тех инакомыслящих, кого могли сбить ваши состряпанные за границей воззвания? Или, чтобы вам стало абсолютно ясно, что вы пропагандировали насильственное свержение правительства, опирающегося на свои  законы? Можете ли вы оспаривать тот факт, что содержание и смысл вашей речи сводились к нарушению тех свобод, которые дали нам наши Отцы-Основатели и которые вообще позволяют вам говорить, каковой возможности вы, безусловно, не имели бы  в Советской России? Смеете ли вы утверждать, что эта речь, замаскированная пустыми словечками из жаргона богемы, не является частью обширного плана, направленного на подрыв изнутри и прокладывание пути для внешней агрессии, в каковой цели вы пользуетесь молчаливым одобрением, если не явной поддержкой определенных лиц в нашем государственном департаменте? И что, наконец, эта речь, замаскированная под состояние опьянения, была произнесена при полном сознании вашего так называемого права на подрывные действия, в условиях демократии, где возможности возмездия, по вашему мнению, ограничены Конституцией и Биллем о правах, которые существуют не для помощи стоящим вне закона элементам, как вам думается, а, напротив, для охраны свобод народа от таких наёмников, как вы? Так это или не так, господин Джоэнис? Я прошу дать простой и однозначный ответ.
– Мне бы хотелось прояснить…
– Пожалуйста, отвечайте на вопрос, господин Джоэнис, – ледяным тоном отрезал Пелоп. – Да или нет?
Джоэнис лихорадочно соображал, вспоминая всё, что читал на родном острове об американской истории.
– Ваши утверждения чудовищны! – наконец воскликнул он.
– Мы ждём ответа, господин Джоэнис! – провозгласил Пелоп.
– Я настаиваю на своих конституционных правах, а именно на Первой и Пятой поправках, – сказал Джоэнис, – и, со всем уважением к вам, отказываюсь отвечать.
Пелоп зловеще улыбнулся.
– Этот номер у вас не пройдет, господин Джоэнис, поскольку Конституция, за которую вы сейчас  так цепляетесь, была пересмотрена или, точнее, обновлена теми из нас, кто дорожит её неизменностью и оберегает её от выхолащивания. Упомянутые вами поправки, господин Джоэнис, – или, может быть, мне следует называть вас товарищем Джоэнисом? – не позволяют вам хранить молчание по причинам, которые с радостью объяснил бы любой член Верховного Суда, – если бы вы удосужились спросить его !
Эта сокрушительная речь в корне подавила любое возражение. Даже видавшие виды репортеры, присутствующие в зале, были поражены до глубины души. Лицо Джоэниса стало красным, как свёкла, а затем лилейно-белым. Поставленный в безвыходное положение, он всё же раскрыл рот, чтобы отвечать, но был спасён вмешательством одного из членов Комиссии, сенатора Зарешёткинга.
– Прошу прощения, сэр, – обратился сенатор Зарешёткинг к Пелопу, – прошу прощения также у всех, кто ждёт ответа на вопрос. Я хочу лишь кое-что сказать и требую, чтобы мои слова занесли в протокол, потому что иногда человек должен говорить прямо, несмотря на то, что это может причинить ему боль и даже нанести политический и материальный ущерб. И все же такой человек, как я, обязан высказаться, когда долг велит ему высказаться, невзирая на последствия и полностью сознавая, что это может противоречить общественному мнению. Таким образом, я желаю сказать следующее: я – старый человек и многое повидал на своём веку. Мой долг заявить, что я – смертельный враг несправедливости. В отличие от некоторых, я не могу мириться с резней в Венгрии, с незаконным захватом Китая и коммунизацией Кубы. Я стар, меня называют консерватором, но мириться с этими вещами я не могу. И как бы меня кое-кто ни называл, я надеюсь, что не доживу до того дня, когда русская армия займет город Вашингтон, округ Колумбия. Таким образом, я выступаю против этого человека, этого товарища Джонски, но не как сенатор, а скорее как тот, кто ребёнком резвился в холмистой местности к югу от Соур-Маунтин, кто ловил рыбу и охотился в глухих лесах, кто постепенно взрослел и наконец постиг, что значит для него Америка, кто осознал, что соседи послали его в Конгресс для того, чтобы он представлял там их и их близких, и кто теперь считает своим долгом сделать настоящее заявление. Именно по этой и только по этой причине я обращаюсь к вам со словами из Библии: «Зло есть грех!» Некоторые умники среди нас, возможно, посмеются, но так уж оно есть, и я глубоко в это верую.
Члены Комиссии разразились бурными аплодисментами. Хотя они много раз слышали речь старого сенатора, она неизменно будила в них самые высокие и благородные чувства. Председатель Пелоп, сжав губы, повернулся к Джоэнису.
– Товарищ, – спросил он с лёгкой иронией, – являетесь ли вы в настоящее время членом коммунистической партии и имеете ли членский билет?
– Нет! – воскликнул Джоэнис.
– В таком случае назовите ваших сообщников в то время, когда вы являлись членом коммунистической партии.
– У меня не было никаких сообщников. Я имею в виду…
– Мы отлично понимаем, что вы имеете в виду, – перебил Пелоп. – Так как вы решили не называть своих сотоварищей-предателей, не признаетесь ли вы нам, где находилась ваша ячейка? Нет? Тогда скажите мне, товарищ Джонски, не говорит ли вам что-нибудь имя Рональд Блэк? Или, проще выражаясь, когда вы в последний раз встречались с Рональдом Блэком?
– Я никогда с ним не встречался, – ответил Джоэнис.
– Никогда? Это очень смелое заявление, господин Джоэнис. Вы пытаетесь заверить меня, что ни при каких обстоятельствах ни разу не встречались с Рональдом Блэком? Не сталкивались с ним самым невинным  образом в толпе, не сидели в одном кинотеатре? Сомневаюсь, что кто-нибудь в Америке может вот так категорически утверждать, будто бы он никогда не встречался с Рональдом Блэком. Желаете ли вы, чтобы ваше заявление было занесено в протокол?
– Ну, знаете, возможно, я встречался с ним в толпе, то есть я хочу сказать, что я мог оказаться в одной толпе с ним; я не утверждаю наверняка…
– Однако вы допускаете такую возможность?
– Пожалуй, да…
– Прекрасно, – одобрил Пелоп. – Наконец-то мы добираемся до сути. Причём я прошу вас ответить, в какой именно толпе вы встречались с Блэком, что он вам сказал, что вы сказали ему, какие документы он вам передал и кому вы отдали эти документы…
– Я никогда не встречался с Арнольдом Блэком! – вскричал Джоэнис.
– Нам он был известен как Рональд  Блэк, – сказал Пелоп. – Но мы, безусловно, заинтересованы в выяснении его псевдонимов. Заметьте, пожалуйста, что вы сами признали возможность связи с ним, а ввиду вашей установленной партийной деятельности, эта возможность перерастает в вероятность столь значительную, что может рассматриваться как факт. Более того, вы сами выдали нам имя, под которым Рональд Блэк известен в партии, – имя, которого мы до сих пор не знали. Полагаю, этого достаточно.
– Послушайте, – взмолился Джоэнис. – Я не знаю ни этого Блэка, ни того, что он сделал.
– Рональд Блэк был обвинён в хищении чертежей новой малогабаритной двенадцатицилиндровой модели «Студебеккера» повышенной комфортности и в продаже этих чертежей советскому агенту, – сухим голосом констатировал Пелоп. – После объективного суда, в соответствии с законом, приговор был приведен в исполнение. Позже был разоблачен, осужден и казнен тридцать один его соучастник. Вы, товарищ Джонски, станете теперь тридцать вторым членом самой крупной шпионской организации из всех нами раскрытых.
Джоэнис попытался что-то сказать, но обнаружил, что трясётся от страха и не может выдавить ни слова.
– Данная Комиссия, – подытожил Пелоп, – наделена особыми полномочиями, поскольку она устанавливает факты, а не карает. Как ни обидно, нам приходится следовать букве закона. Поэтому мы передаем секретного агента Джонски в ведомство Генерального прокурора, с тем чтобы он предстал перед справедливым судом и понес наказание, которое соответствующие органы правительства сочтут нужным наложить на изменника, заслуживающего только смерти. Заседание объявляется закрытым.
Таким образом, Джоэниса быстро перевели в карательный орган правительства и передали в руки Генерального прокурора.

4. Как восторжествовала справедливость

(Рассказано Пелуи с острова Пасхи) 
Генеральный прокурор, к которому попал Джоэнис, был высоким человеком с орлиным носом, узкими глазками и бескровными губами. Вообще, его лицо казалось выкованным из чугуна. Сутулый и молчаливо презрительный, величественный в своей чёрной бархатной мантии с гофрированным воротничком, Генеральный прокурор являлся живым воплощением своего ужасного ведомства. Поскольку он был слугой карательного органа правительства, его долг заключался в том, чтобы никто из попавших к нему в руки не ушел от возмездия, и Генеральный прокурор добивался этого всеми доступными средствами.
Резиденция Генерального прокурора находилась в Вашингтоне, но сам он происходил из города Афины, штата Нью-Йорк, и в годы молодости водил знакомство с Аристотелем и Алкивиадом, чьи произведения считаются высшим достижением американского гения.
Когда-то Афины были одним из городов Древней Эллады, откуда возникла американская цивилизация. Рядом с Афинами находилась Спарта – милитаристское государство, главенствующее над городами Лакедемона в северной части штата Нью-Йорк. Ионические Афины и дорическая Спарта вели между собой смертельную войну и утратили независимость, перейдя под власть Америки. Но они до сих пор сохранили большой вес в американской политике, особенно с тех пор, как Вашингтон стал средоточием Эллинского могущества.
Пока всё выглядело достаточно просто. У Джоэниса не было влиятельных друзей или политических соратников, и казалось, кара постигнет его без вреда для карающего. Соответственно, Генеральный прокурор организовал Джоэнису всяческую возможную юридическую помощь с тем, чтобы его дело слушалось в знаменитой Звёздной палате. Таким образом, буква закона будет выполнена наряду с приятной уверенностью в вердикте присяжных. Ибо педантичные судьи Звёздной палаты, бесконечно преданные идее искоренения зла в любом его проявлении, никогда за всю свою историю не выносили другого решения, кроме решения о виновности.
После оглашения приговора Генеральный прокурор намеревался принести Джоэниса в жертву на Электрическом Стуле в Дельфах, тем самым снискав благосклонность богов и людей.
Таков был его план. Однако в ходе расследования выяснилось, что отец Джоэниса был дорийцем из Механиксвилла, штат Нью-Йорк, да к тому же ещё был членом муниципального совета. А мать Джоэниса была ионийкой из Майами – афинской колонии в глубинах Территории Варваров. Поэтому определённые влиятельные эллины потребовали прощения оступившегося отпрыска уважаемых родителей во имя эллинского единства – немаловажной силы в американской политике.
Генеральный прокурор, сам уроженец Афин, счёл за лучшее удовлетворить эту просьбу. Поэтому он распустил Звёздную палату и послал Джоэниса к Великому Оракулу в Топсайдере, что встретило всеобщее одобрение, ибо Оракул Топсайдера, так же как Оракулы Дженмотора и Дженэлектрика, славился объективностью суждений о людях и их делах. Оракулы вообще так вершили правосудие, что заменили многие суды страны.
Джоэниса привезли в Топсайдер, и вскоре с дрожью в коленках он предстал перед Оракулом. Оракул был огромной вычислительной машиной весьма сложного устройства, с пультом управления, или алтарём, которому прислуживало множество жрецов. Все жрецы были кастрированы, дабы они не имели других помыслов, кроме заботы о машине. Верховный жрец был к тому же ещё и ослеплён, чтобы он мог видеть грешников лишь глазами Оракула.
Когда вошел Верховный Жрец, Джоэнис пал перед ним на колени. Но жрец поднял его и сказал:
– Не страшись, сын мой. Смерть ожидает всех людей, и нескончаемые муки присущи их эфемерной жизни. Скажи мне, есть ли у тебя деньги?
– Восемь долларов и тридцать центов, – ответил Джоэнис. – Почему вы об этом спрашиваете, отец?
– Потому, – молвил жрец, – что среди просителей существует обычай добровольно жертвовать деньги Оракулу. Если у тебя нет денежных средств, равно принимаются недвижимость, облигации, акции, закладные и любые другие бумаги, которые считаются ценными в бренном мире.
– У меня нет ничего подобного, – печально ответствовал Джоэнис.
– А разве у тебя нет земель в Полинезии? – спросил жрец.
– Нет, – сказал Джоэнис. – Мои родители получили землю от правительства, и к нему она должна вернуться. Не владею я и никаким другим имуществом, ибо этим вещам в Полинезии не придают значения.
– Значит, у тебя ничего нет? – разочарованно спросил жрец.
– Ничего, кроме восьми долларов и тридцати центов, – сказал Джоэнис, – да гитары, которая принадлежит вовсе не мне, а человеку по имени Лам из далекой Калифорнии. Но, отец, неужели это действительно необходимо?
– Разумеется, нет. Однако и кибернетикам надо на что-то жить, и щедрый дар от просителя рассматривается как благое деяние, особенно когда приходит пора толковать слова Оракула. Некоторые также полагают, что бедный человек попросту мало трудился, раз не накопил денег для Оракула на случай судного дня, и, следовательно, недостаточно благочестив. Впрочем, сейчас мы представим твое дело и испросим решение.
Жрец взял заявление Генерального прокурора и защитную речь адвоката Джоэниса и перевел их на тайный язык, каким Оракул общался с людьми. Вскоре пришел ответ.
Вот суждение Оракула:

«ВОЗВЕДИТЕ ЭТО В ДЕСЯТУЮ СТЕПЕНЬ И ВЫЧТИТЕ КВАДРАТНЫЙ КОРЕНЬ ИЗ МИНУС ЕДИНИЦЫ.
НЕ ЗАБУДЬТЕ КОСИНУС, ИБО ЛЮДЯМ ДОЛЖНО ВЕСЕЛИТЬСЯ.
ДОБАВЬТЕ «X» КАК ПЕРЕМЕННУЮ, СВОБОДНО ВЗВЕШЕННУЮ, НЕВЛЮБЛЕННУЮ.
ВСЕ ПРИДЁТ К НУЛЮ, И Я ВАМ БОЛЬШЕ НЕ НУЖЕН».

Получив это решение, жрецы собрались вместе на толкование слов Оракула. И вот что они сообщили:
ВОЗВЕСТИ – значит исправить зло.
ДЕСЯТАЯ СТЕПЕНЬ – есть условия содержания и срок, в течение которого проситель должен работать на каторге, чтобы исправить зло, а именно: десять лет.
КВАДРАТНЫЙ КОРЕНЬ ИЗ МИНУС ЕДИНИЦЫ – будучи мнимым числом, представляет воображаемое состояние благоденствия; также обозначает возможность обогащения и прославления просителя. В связи с этим предыдущий приговор объявляется условным.
«X» ПЕРЕМЕННАЯ – представляет воплощение земных фурий, среди которых будет обитать проситель и которые покажут ему невозможные ужасы.
КОСИНУС – знак самой богини, оберегающей просителя от некоторых ужасов, уготованных фуриями; он обещает ему определенные земные радости.
ВСЕ ПРИДЁТ К НУЛЮ – значит, что в данном случае соблюдается равенство между святым правосудием и человеческой нуждой.
Я ВАМ БОЛЬШЕ НЕ НУЖЕН – означает, что в дальнейшем проситель не должен обращаться к этому или какому-либо другому Оракулу, поскольку решение окончательное и обжалованию не подлежит.
Таким образом, Джоэниса приговорили к десяти годам условно. И Генеральный прокурор вынужден был исполнить решение Оракула и освободить Джоэниса.
Оказавшись на свободе, Джоэнис продолжил путешествие по земле Америки. Он торопливо покинул Топсайдер и добрался на поезде до великого города Нью-Йорка. О том, что делал он там и что с ним приключилось, пойдёт рассказ в следующей истории.

5. История Джоэниса, Вчёмда и полицейского

(Рассказано Ма’аоа с Самоа) 
Никогда не видел Джоэнис ничего подобного великому городу Нью-Йорку. Бесконечные толкотня и спешка такого множества людей были ему незнакомы, они поражали воображение. Лихорадочная жизнь города не утихла и с наступлением вечера. Джоэнис наблюдал за ньюйоркцами, спешащими в погоне за развлечениями в ночные клубы и варьете. Город не испытывал недостатка и в культуре, ибо огромное число людей отдавало своё время утраченному ныне искусству движущихся картинок.
К ночи суматоха стихла. Джоэнис увидел множество стариков и молодых людей, неподвижно сидящих на скамейках или стоящих у входа в метро. Их лица были ужасающе пусты, а когда Джоэнис обращался к ним, то не мог разобрать их вялых, невнятных ответов. Эти нетипичные ньюйоркцы вызывали у него беспокойство, и он был рад, когда наступило утро.
С первыми лучами солнца возобновилось бурление толпы. Люди толкали друг друга, в судорожной спешке стараясь куда-то попасть и что-то сделать. Джоэнис решил узнать причину всего этого. Он выбрал в толпе одного прохожего и остановил его.
– Сэр, – обратился к нему Джоэнис, – не могли бы вы уделить минуту вашего ценного времени и рассказать страннику о великой и целенаправленной деятельности, которую я наблюдаю вокруг?
– Вчёмдело? Ты что, псих? – буркнул прохожий и заторопился прочь.
Но следующий, кого остановил Джоэнис, тщательно обдумал свой ответ и произнес:
– Вы называете это деятельностью?
– Так мне кажется, – ответил Джоэнис, глядя на бурлящую толпу. – Между прочим, меня зовут Джоэнис.
– А меня – Вчёмд, – сказал прохожий. – Это как «Вчёмдело?», только короче. В ответ на ваш вопрос я скажу вам: то, что вы видите, – не деятельность. Это паника.
– Чем же вызвана такая паника? – поинтересовался Джоэнис.
– В двух словах объяснить можно так, – сказал Вчёмд, – люди боятся, что если они прекратят суетиться, то кто-нибудь предположит, что они мертвы. Это очень скверно, если вас сочтут мертвым, потому что тогда вас могут выкинуть с работы, закрыть ваш текущий счет, повысить квартплату и отнести в могилу, как бы вы ни отбрыкивались.
Джоэнису ответ показался неправдоподобным, и он сказал:
– Господин Вчёмд, эти люди не похожи на мертвых. Ведь на самом деле, без преувеличений, они не  мертвы, правда?
– Я никогда не говорю без преувеличений, – сообщил ему Вчёмд. – Но так как вы приезжий, постараюсь объяснить проще. Начнём с того, что смерть есть понятие относительное. Некогда определение её было примитивным: ты мёртв, если не двигаешься в течение длительного времени. Современные ученые внимательно изучили это устаревшее понятие и добились больших успехов. Они обнаружили, что можно быть мёртвым во всех важных отношениях, но все же передвигаться и разговаривать.
– Что же это за «важные отношения»? – спросил Джоэнис.
– Во-первых, – сказал Вчёмд, – ходячие мертвецы характеризуются почти полным отсутствием чувств. Они могут испытывать лишь страх и злобу, хотя иногда симулируют другие эмоции, подобно тому как шимпанзе неумело притворяется читающим книгу. Далее. Во всех их действиях сквозит какая-то роботообразность, которая сопутствует прекращению высших мыслительных процессов. Часто наблюдается рефлексивная склонность к набожности, что напоминает спазматическое дёрганье цыпленка, которому только что отрубили голову. Из-за этого рефлекса многие ходячие мертвецы бродят вокруг церквей, а некоторые даже пытаются молиться. Других можно встретить на скамейках, в парках или возле выхода метро…
– А-а, – перебил Джоэнис, – гуляя вчера поздно вечером по городу, я видел таких людей.
– Совершенно верно, – подтвердил Вчёмд. – Это те, кто уже не притворяется живыми. Зато остальные копируют живых с умилительным старанием, в надежде остаться незамеченными. Но они частенько перебарщивают, и их легко определить либо по слишком оживлённому разговору, либо по чересчур громкому смеху.
– Понятия не имел, – признался Джоэнис.
– Это прискорбная проблема, – продолжал Вчёмд. – Хотя власти изо всех сил стремятся ее решить, она чудовищно разрослась. Я хотел бы поведать вам и о других чертах ходячих мертвецов, а также о том, как они напоминают старых добрых неходячих мертвецов, ибо уверен, что это вам будет интересно. Впрочем, к нам приближается полицейский, и, стало быть, мне лучше откланяться.
С этими словами Вчёмд пустился бегом и исчез в толпе. Полицейский погнался было за ним, но вскоре бросил эту затею и вернулся к Джоэнису.
– Проклятье! – пожаловался он. – Опять я его упустил.
– Он преступник? – удивился Джоэнис.
– Самый ловкий вор в наших краях, специалист по краже драгоценностей, – сказал полицейский, вытирая пот с широкого красного лба. – Обожает притворяться битником.
– Со мной он разговаривал о ходячих мертвецах, – заметил Джоэнис.
– Он вечно что-нибудь выдумывает, – посетовал полицейский. – Патологический лжец, вот кто он такой; причём сумасшедший. И чрезвычайно опасный. Особенно опасный, потому что никогда не носит оружия. Я трижды чуть не поймал его. Приказываю ему остановиться именем закона, точно по инструкции, а когда он не повинуется, стреляю. Пока я убил восьмерых зевак. Если и дальше так будет продолжаться, сержанта мне не видать. Кроме того, за патроны заставляют платить из собственного кармана.
– Но если этот Вчёмд не вооружён… – начал Джоэнис и тут же осекся. Лицо полицейского приобрело зловещее выражение, и рука его опустилась на рукоятку револьвера. – То есть я хотел бы узнать, – спохватился Джоэнис, – есть ли правда в том, что рассказывал мне Вчёмд о ходячих мертвецах?
– Нет, это все его битниковская болтовня для одурачивания людей. Разве я не говорил, что он ворует драгоценности?
– Простите, забыл, – произнес Джоэнис.
– Так не забывайте. Я самый обыкновенный человек, но такие, как Вчёмд, действуют мне на нервы. Я исполняю обязанности строго по инструкции, а по вечерам прихожу домой и смотрю телевизор, каждый вечер, кроме пятницы, когда я иду в боулинг. Ну что, похоже это на поведение робота?
– Разумеется, нет! – заверил Джоэнис.
– Этот парень, – продолжал полицейский, – твердит, что люди лишены чувств. Так я вам скажу: хоть я, может, и не психолог, но я точно знаю, что у меня чувства есть. Когда я сжимаю в руке револьвер, мне хорошо. Похоже, что у меня нет никаких чувств? Больше того, я вам ещё кое-что скажу: я вырос в неблагополучном районе и юнцом был в банде. Мы все имели самострелы и складные ножи и развлекались убийствами, грабежами и изнасилованиями. Разве похоже, что у нас не было чувств? Так бы я, наверное, и пошел по дурной дорожке, не повстречайся мне тот священник. Он не хвалился, не задавался, он был словно один из нас, потому что знал, что только так его слова смогут достичь наших дикарских душ. Вместе с нами он совершал налёты, и я не раз видел, как он потрошит кого-то своим маленьким пружинным ножиком, с которым никогда не расставался. В общем, он был нормальным парнем, и мы приняли его в свою компанию. А еще он был священником, и я, видя, что он свой в доску, позволял ему разговаривать со мной. Он-то мне и растолковал, что я впустую гроблю свою жизнь.
– Должно быть, воистину замечательный человек, – заметил Джоэнис.
– Он был святым, – задумчиво произнес полицейский печальным голосом. – Он был настоящим святым, потому что делал все наравне с нами, но внутри оставался очень хорошим человеком и всегда уговаривал нас сойти с преступного пути. – Полицейский посмотрел Джоэнису прямо в глаза и добавил: – Именно благодаря ему я и пошёл в полицию. Это я-то! Все думали, что я кончу на электрическом стуле. А у Вчёмда хватает наглости болтать о ходячих мертвецах! Я стал фараоном, я стал хорошим фараоном, а не каким-нибудь паршивым подонком, вроде Вчёмда. Выполняя свой долг, я убил восемь преступников и получил три почётных знака. А ещё я случайно убил двадцать семь ни в чём не повинных граждан, которые не успели убраться с дороги. Мне жаль этих людей, но главное для меня – работа. Я не могу позволить кому-то путаться под ногами, когда от меня уходит преступник. И что бы там ни плели газеты, я в жизни не брал взяток, даже за стоянку в неположенном месте. – Рука полицейского судорожно сжала револьвер. – Я самого Иисуса Христа оштрафую, оставь он машину в неположенном месте, и все святые не смогут меня подкупить. Что вы об этом думаете?
– Я думаю, что вы самоотверженный человек, – осторожно ответил Джоэнис.
– И правильно. У меня красивая жена и трое чудесных детишек. Я обучил их стрелять из револьвера. Я для своей семьи ничего не пожалею. А Вчёмд воображает, будто он знает что-то о чувствах! Господи, эти сладкоречивые ублюдки так мне действуют на нервы, что я порой теряю голову. Хорошо ещё, что я набожный человек.
– Безусловно, хорошо, – согласился Джоэнис.
– Я до сих пор каждую неделю навещаю священника, который вытащил меня из банды. Он по-прежнему работает с подростками, такой он самоотверженный. Годы его не те, чтобы пользоваться ножом, поэтому теперь ему частенько приходится орудовать самострелом или велосипедной цепью. Этот человек сделал для законности больше, чем все городские центры по перевоспитанию. Порой и я помогаю ему. На двоих, мы направили на путь истинный четырнадцать подростков, о которых вы бы сказали, что они безнадёжные преступники. Многие из них стали уважаемыми бизнесменами, а шестеро служат в полиции. Всякий раз, когда я вижу этого человека, я чувствую  святость.
– По-моему, это чудесно, – заметил Джоэнис и начал потихоньку пятиться, потому что полицейский вытащил револьвер и начал им нервно поигрывать.
– Нет такого зла в нашей стране, которое нельзя было бы исправить доброй волей и прямыми действиями, – сказал полицейский, и подбородок его начал дергаться. – В конечном счете добро всегда торжествует и будет торжествовать, пока ему помогают добросердечные люди. В полицейской дубинке правопорядка больше, чем во всех заплесневелых кодексах, вместе взятых! Мы их ловим, а судьи их отпускают, как вам это нравится?! Хорошенькое дело, нечего сказать! Но мы, полицейские, привыкли к этому и считаем, что одна сломанная рука стоит года в каталажке, и поэтому часто сами вершим правосудие.
Сжимая одной рукой дубинку, а другой – револьвер и пристально глядя на Джоэниса, полицейский надвигался на него, излучая необузданное стремление насаждать закон и порядок. Джоэнис застыл на месте. Ему оставалось лишь надеяться, что полицейский не убьет его и не переломает ему кости.
Назревал критический момент. В последнюю секунду Джоэниса спас какой-то разморенный жарой горожанин, который сошел с тротуара до того, как загорелся зелёный сигнал светофора.
Полицейский резко повернулся, сделал два предупредительных выстрела и бросился к нарушителю. Джоэнис быстро зашагал в противоположном направлении и продолжал идти, пока не вышел за пределы города.

6. Джоэнис и три водителя грузовика

(Эта история и включенные в неё истории водителей грузовиков рассказаны Телеу с Хуахине) 
Джоэнис шагал вдоль шоссе на север, когда рядом с ним затормозил грузовик. В кабине сидели трое мужчин. Они сказали, что охотно его подбросят, насколько это будет им по пути.
Джоэнис с радостью забрался в машину, выразив водителям благодарность. Те заверили, что берут его с удовольствием, так как вести грузовик – одинокое занятие, даже если в кабине три человека, и им нравится беседовать с различными людьми и выслушивать их рассказы. Именно поэтому они попросили Джоэниса поведать им, что приключилось с того момента, как он уехал из дома.
Джоэнис рассказал этим людям, что, будучи родом с далекого острова, он приплыл в город Сан-Франциско, где был арестован и допрошен Сенатской Комиссией. Затем он предстал перед судом Оракула, получил десять лет условно и отправился в Нью-Йорк, где его чуть не убил полицейский. С тех пор, как он покинул остров, все пошло кувырком, жаловался Джоэнис, и оборачивалось крайне неудачно. Таким образом, он считает себя глубоко несчастным человеком.
– Господин Джоэнис, – проникновенно сказал первый водитель грузовика, – на вашу долю, безусловно, выпало немало злоключений, но несчастнейший из людей – это я, так как я утратил нечто более ценное, чем золото, о чём скорблю каждый день своей жизни.
Джоэнис попросил этого человека поведать свою историю. И вот что рассказал ему первый водитель грузовика.

История ученого водителя грузовика 

Мое имя – Адольфус Предполагус, по происхождению я швед. Сызмальства я обожал науку. Я любил науку не ради любви к ней, а потому что я считал, что она – первейший слуга человечества, который освободит человечество от всех жестокостей прошлого и даст ему мир и счастье. Я видел немало злодеяний, свершаемых людьми, но вопреки этому и несмотря на то, что моя собственная страна обогатилась, снабжая оружием воюющие нации, я всё равно верил в великодушие и превосходные качества человечества, верил, что оно освободится от зла посредством науки.
Из-за своего врожденного гуманизма и склонности к наукам я стал врачом и обратился в Комиссию по Здравоохранению при ООН, добиваясь назначения в самое глухое и запущенное место. Тихая практика в сонном шведском городке была не для меня: я жаждал сражаться с болезнями во имя человечества.
Меня послали на побережье Западной Африки, единственным врачом на территорию, превосходящую по площади Европу. Я замещал швейцарца по фамилии Дурр, умершего от укуса рогатой гадюки.
Со всей очевидностью, той местности нужен был хороший доктор, потому что там свирепствовало неисчислимое множество разнообразных заболеваний. Одни были мне известны, так как я изучал их по книгам, другие же явились для меня откровением. Эти последние, как я узнал, распространялись искусственно, в целях нейтрализации Африки. Мне неведомо, кто принял такое решение, но кое-кому на Западе позарез нужна была именно такая, совершенно нейтральная Африка, неспособная встать на сторону ни Запада, ни Востока. С этой целью и распространялись бактерии, а также некоторые выведенные в лабораторных условиях растения, которые должны были сделать и без того густые джунгли совершенно непроходимыми. Таким образом африканцев можно было отвлечь от политики, так как все их время уходило на борьбу за выживание.
Эти болезни стёрли с лица земли несколько сот миллионов западных солдат, которые сражались там с партизанами, направляемыми Востоком. Партизаны тоже были стёрты с лица земли. Также погибли многие виды животных, зато некоторые процветали. Крысы, например, и змеи неимоверно размножались. Резко возросла численность насекомых, в частности мух и комаров, а из птиц несметно размножились стервятники.
Я никогда не догадывался о таком положении дел, поскольку в условиях демократии на подобные сообщения никто не обращает внимания, а диктатура их попросту запрещает. Тем не менее мне лично пришлось увидать все эти ужасы в Африке. Кроме того, я узнал, что то же самое творится в тропических районах Азии, Центральной Америки и Индии. Случайно или же по чьему-то умыслу все эти области были полностью нейтрализованы, потому что последние силы их жителей уходили на борьбу за существование.
Как врач, я был опечален разгулом заболеваний, известных и неизвестных. Они вышли из джунглей с помощью и поддержкой человека. Темпы роста всего живого в джунглях были фантастическими, такой же фантастической была и скорость разложения всего отмершего. В этих благоприятных условиях множились и развивались болезнетворные вирусы и бактерии.
Как человека, меня доводило до бешенства такое извращённое применение науки. И все же я в нее верил. Я твердил себе, что дурные и ограниченные люди во все века творили в мире зло, но гуманисты, рука об руку с наукой, исправят содеянное.
Я принялся за работу с большим рвением, и мне помогали добрые люди всего мира. Я побывал у всех племен своего района и обрушился на заболевания всеми имеющимися у меня лекарствами. Успех был потрясающим.
Однако вскоре возбудители болезней стали невосприимчивы к моим средствам, и началась новая эпидемия. Местное население, хотя и сопротивлялось напасти изо всех сил, страдало ужасно.
Я срочно заказал новые лекарства, получил их и остановил эпидемию. Но некоторые бактерии и вирусы все-таки сохранились, и зараза вновь начала распространяться.
Я выписал только что открытые препараты, и мне их прислали. Опять мы сошлись в смертельной схватке, из которой я вышел победителем. И снова часть микроорганизмов выжила, и появились мутации. Я обнаружил, что в соответствующих условиях болезни могут принимать новые, еще более опасные формы куда быстрее, чем человек способен создавать новые лекарства.
И вообще я заметил, что микробы ведут себя точно так же, как люди в критическом положении. Они проявляли поразительную волю к победе. Чем более губительное воздействие на них оказывали, тем быстрее и неистовее они множились, сопротивлялись, изменялись и в конце концов наносили ответный удар. Сходство, по моему мнению, жуткое и противоестественное.
Я чудовищно много работал в то время, по двенадцать, по восемнадцать часов в сутки, пытаясь спасти несчастное, терпеливое, страдающее население. Но зараза преодолела самые последние достижения медицины и свирепствовала с небывалой силой. Я был в отчаянии, ибо оказался беспомощным перед новыми болезнями.
И тут я обнаружил, что микроорганизмы, приспособившиеся к новым лекарствам, потеряли иммунитет к старым. Так, охваченный научной лихорадкой, я вновь стал применять старые средства.
Со времени моего приезда в Африку я справился по меньшей мере с десятью крупными эпидемиями и начал схватку с одиннадцатой. Я уже знал, что бактерии и вирусы отступят перед моей атакой, изменятся, размножатся и вновь нанесут удар, поставив меня перед необходимостью с теми же результатами бороться с двенадцатой эпидемией, потом с тринадцатой, четырнадцатой и так далее.
Такова была ситуация, в которую меня привело моё научное и гуманистическое рвение. Но я смертельно устал и буквально валился с ног. У меня не было времени думать ни о чем, кроме сиюминутных проблем.
Однако вскоре жители моего района взяли решение проблемы в свои руки. Люди темные и малообразованные, они видели лишь, что с тех пор как появился я, эпидемии бушуют с особой яростью. Они стали считать меня каким-то чрезвычайно злым колдуном, в склянках которого вместо целебных средств заключена квинтэссенция смерти. Эти люди отвернулись от меня и пошли к своим шаманам, которые лечат больных пластырями из глины и талисманами из кости и сваливают каждую смерть на кого-нибудь из невинных соплеменников.
Даже матери спасённых мною детей выступали против меня. Они винили меня в том, что дети всё равно умирают, если не от болезни, то от голода.
Наконец жители деревень собрались меня убить. И непременно бы это сделали, если бы меня не спасли шаманы. Ирония судьбы – ведь я полагал их своими ярыми противниками.
Они объяснили своим соплеменникам, что на моё место придет ещё более злой колдун. Люди испугались и не причинили мне вреда; а шаманы добродушно скалились при встрече со мной, потому что считали меня своим коллегой.
И все же я не отчаялся и не бросил работу с этими племенами; и тогда племена бросили меня. Они перекочевали в глубь материка, в район губительных болот, где почти не было пищи, зато свирепствовали болезни.
Я не мог последовать за ними, потому что болота относились к другому участку, где был свой доктор, тоже швед, который не делал никаких уколов, не давал ни таблеток, ни пилюль, вообще ничего. Вместо этого он каждый день напивался, истребляя собственные запасы спирта. Он прожил в джунглях двадцать лет и утверждал, что поступает наилучшим образом.
Оставшись в одиночестве на своём участке, я пережил нервное потрясение. Меня отозвали в Швецию, и там я стал размышлять о происшедшем.
Мне пришло в голову, что деревенские жители и колдуны, которых я считал неразумными дикарями, вели себя как здравомыслящие люди. Они бежали от моей науки и моего гуманизма, которые ни на йоту не улучшили их положения. Напротив, моя наука доставила им ещё большие страдания и боль, а мой гуманизм безрассудно пытался уничтожить ради них другие создания и тем самым нарушал равновесие сил на земле.
Осознав всё это, я покинул свою страну, покинул Европу и прибыл сюда. Теперь я вожу грузовик. И когда кто-нибудь обращается ко мне с восторженными речами о науке, гуманизме и чудесах исцеления, этот человек кажется мне сумасшедшим.
Вот так я потерял веру в науку, в то, что было для меня дороже золота и что я буду оплакивать до конца своих дней.
В конце этой истории второй водитель грузовика сказал:
– Никто не станет отрицать, что на вашу долю выпало немало злоключений, Джоэнис, но пережитое вами не идет ни в какое сравнение с рассказом моего друга. А невзгоды моего друга никак не сравнятся с моими. Ведь я – самый несчастный среди людей. Я утратил нечто более ценное, чем золото, и более дорогое, чем наука, что буду оплакивать до конца жизни.
Джоэнис обратился к нему с просьбой поведать свою историю. И вот что рассказал второй водитель грузовика.

История честного водителя грузовика 

Мое имя – Рамон Дельгадо, а родился я в Мексике. Больше всего я гордился своей честностью. Я был честен, потому что этого требовали законы страны, написанные лучшими из людей. Они вывели их из общепринятых принципов справедливости и укрепили наказаниями, дабы повиновались все, а не только готовые к соблюдению законов добровольно.
Это казалось мне правильным, ибо я любил справедливость и верил в неё, а стало быть, и в законы, выведенные из понятия справедливости, и в наказания, насаждающие законность. Я не только считал, что представления о справедливости и исполнении законов правильны, я также считал, что они необходимы. Ибо только так можно обрести свободу от тирании и чувство собственного достоинства.
Многие годы я трудился в своей деревне, копил деньги и вел честную и правильную жизнь. Однажды мне предложили работу в столице. Я был счастлив, ибо давно мечтал увидеть великий город, откуда исходила справедливость в моей стране.
Я потратил все сбережения на покупку старенького автомобиля и поехал в столицу. Я поставил машину перед магазином моего работодателя на платной стоянке со счетчиком и зашёл внутрь, чтобы разменять деньги и бросить песо в счетчик. А когда вышел, меня арестовали.
Я предстал перед судьей, который обвинил меня в незаконной парковке, мелком воровстве, бродяжничестве, сопротивлении аресту и создании общественных беспорядков.
Судья посчитал меня виновным во всех этих вещах: в незаконной парковке – потому что я не опустил монету в счетчик; в мелком воровстве – потому что я взял песо из кассы моего работодателя; в бродяжничестве – потому что при мне не было ничего, кроме одного песо; в сопротивлении аресту – потому что я поспорил с полицейским; и в создании общественных беспорядков – потому что я плакал, когда меня вели в тюрьму.
Строго говоря, все это было правдой, и я не посчитал несправедливым, когда меня осудили. В сущности, я даже восхищался рвением судьи на службе закону.
Также я не выразил ни малейшего недовольства, когда меня приговорили к десяти годам заключения. Это казалось жестоким, но я-то знал, что закон может быть соблюдён лишь посредством применения сурового и бескомпромиссного наказания.
Меня направили в федеральную Каторжную Тюрьму Морелос. Я понимал, что мне пойдет на пользу знакомство с местом, где осуществляется наказание, и усвоение горьких плодов бесчестного поведения.
Прибыв в Каторжную Тюрьму, я обратил внимание на множество людей, прячущихся рядом в лесу. Я не придал этому особого значения, потому что привратник как раз читал мои бумаги. Он изучил их с большим вниманием, а затем открыл ворота.
К величайшему моему изумлению, как только ворота открылись, эта толпа ринулась вперед и силой проложила себе дорогу в тюрьму. Откуда-то появилось множество охранников, которые попытались оттеснить их. Но, прежде чем привратник сумел закрыть ворота, некоторым удалось проскочить внутрь.
– Разве возможно, – спросил я его, – чтобы эти люди специально хотели попасть в тюрьму?
– Именно так, – ответил привратник.
– Я всегда полагал, что тюрьмы скорее служат цели удержания людей внутри, нежели чем предохранения от попадания снаружи, – заметил я.
– Да, так было, – сказал часовой. – Но в наши дни, когда в стране такое количество иностранцев и такой голод, люди рвутся в тюрьму хотя бы из-за трехразового питания. Ворвавшись в тюрьму, они становятся преступниками, и мы вынуждены оставлять их там.
– Возмутительно! – воскликнул я. – Но при чём тут вообще иностранцы?
– С них все и началось, – объяснил привратник. – В их странах царит голод, а они знают, что у нас в Мексике – лучшие тюрьмы в мире. И вот они специально приезжают, чтобы вломиться в наши тюрьмы, особенно если они не могут вломиться в тюрьму в своей стране. Но, на мой взгляд, иностранцы ничуть не хуже и не лучше наших собственных граждан, которые делают то же самое.
– В таком случае, – удивился я, – как может правительство соблюдать закон?
– Лишь скрывая истинное положение вещей, – сказал привратник. – Когда-нибудь мы научимся строить такие тюрьмы, которые смогут кого надо содержать внутри, а кого надо оставлять снаружи. До тех пор необходимо хранить всё в тайне. Тогда большая часть населения будет верить, что наказания следует бояться.
Затем охранник провел меня внутрь Каторжной Тюрьмы, в помещение Комиссии по условно-досрочному освобождению. Находившийся там человек спросил, нравится ли мне тюремная жизнь. Я ответил, что пока не могу сказать определенно.
– Что ж, – промолвил тот человек, – ваше поведение за всё время пребывания здесь было воистину примерным. Наша цель – перевоспитание, а не месть. Как бы вы отнеслись к немедленному условно-досрочному освобождению?
Я боялся ответить невпопад, поэтому сказал, что не знаю.
– Не торопитесь, подумайте, – посоветовал он, – и приходите сюда, как только захотите выйти на свободу.
После этого я направился в свою камеру. Там сидели два мексиканца и три иностранца. Двое иностранцев были французами, а один – американец. Американец спросил, согласился ли я на условно-досрочное освобождение, и я ответил, что пока ещё нет.
– Чертовски умно для новичка! – одобрил американец по имени Отис. – Некоторые из только что осужденных ничего не понимают. Они соглашаются – и бац! – попадают за ворота и могут заглядывать сюда только через щёлочку в заборе.
– А это плохо?
– Очень плохо! – воскликнул Отис. – Если тебя освободили, обратно в тюрьму уже не попасть. Что бы ты ни делал, судья попросту расценивает это как нарушение правил условно-досрочного освобождения и предупреждает, чтобы ты так больше не поступал. Скорее всего, ты больше ничего не сделаешь, потому что полицейские уже переломали тебе руки.
– Отис прав, – заметил один из французов. – Согласиться на условно-досрочное освобождение – крайне опасно. Я – живое тому свидетельство. Мое имя Эдмон Дантес. Много лет назад меня направили в это заведение, а потом предложили условно-досрочное. Будучи зелёным юнцом, я согласился. Но затем там – Снаружи – я понял, что все мои друзья остались в тюрьме и там же собранные мною книги и пластинки. По юношеской опрометчивости я оставил там также свою возлюбленную, заключённую под номером 43422231. Слишком поздно я осознал, что в тюрьме заключается вся моя жизнь, теперь я навсегда лишен тепла и надежности этих гранитных стен.
– Что же вы сделали?
– Я наивно полагал, что преступление принесет мне заслуженное вознаграждение, – печально улыбнувшись, произнес Дантес. – Ну, и убил человека. Однако судья просто-напросто продлил срок моего условно-досрочного освобождения, а полиция сломала мне все пальцы на правой руке. Именно тогда, когда моя рука заживала, я и преисполнился решимости вернуться назад.
– Должно быть, это оказалось очень трудно, – вставил я.
Дантес кивнул.
– Потребовалось огромное терпение, ибо я потратил двадцать лет жизни, чтобы попасть сюда.
Остальные заключённые промолчали, а старый Дантес продолжил:
– В те дни тюрьмы охранялись куда строже, и такой прорыв через ворота, как вы видели сегодня, никогда бы не удался. Поэтому я в одиночку прорыл подземный ход. Трижды я выходил на сплошной гранит и был вынужден начинать все сначала. Один раз я почти уже проник во внутренний дворик, когда меня засекла охрана. Они сделали противоподкоп и оттеснили меня назад. Как-то я попытался спуститься в тюрьму на парашюте, но внезапный порыв ветра отнёс меня в сторону. С тех пор самолетам запретили пролетать над тюрьмами. Таким образом, я вызвал даже некоторые тюремные реформы.
– Как же вы всё-таки попали внутрь? – спросил я.
Старик печально усмехнулся.
– После многих лет бесплодных усилий мне в голову пришла идея. Даже не верилось, что такой простой план может привести к успеху там, где не помогли изобретательность и безрассудная храбрость. И все же я попытался.
Я вернулся в тюрьму под видом следователя по особым делам. Сперва охрана не хотела меня впускать. Но я сказал, что правительство рассматривает возможность введения поправки, согласно которой охране даруются равные права с заключёнными. Меня пропустили, и тогда я открыл свое инкогнито. Они вынуждены были позволить мне остаться. Потом ко мне пришел какой-то человек и записал мою историю. Надеюсь, что он записал её правильно.
С тех пор, разумеется, ввели строгие меры, делающие повторение моего плана невозможным. И все же я глубоко убежден, что отважные люди всегда преодолевают препятствия, которые воздвигает общество на пути к достижению их цели. Если человек достаточно упорен, он преуспеет в том, чтобы попасть в тюрьму.
Когда старый Дантес закончил рассказ, наступило молчание. Наконец я спросил:
– А возлюбленная ваша была ещё там, когда вы вернулись?
Старик отвернулся, и по его щеке скатилась слеза.
– Заключённая под номером 43422231 умерла от цирроза печени за три года до того. Отныне я провожу все время в молитвах и размышлениях.
Трагическая история о смелости, настойчивости и обреченной любви произвела на нас мрачное впечатление. Молча мы отправились на вечерний прием пищи и потом ещё долгие часы пребывали в подавленном настроении.
Я много размышлял об этом странном деле, о людях, мечтающих жить в тюрьме, и от неотвязных мыслей у меня раскалывалась голова. И чем больше я думал об этом, тем становился растерянней. Поэтому я очень робко поинтересовался у своих товарищей по камере: разве не манит их свобода, разве не томятся они тоской по городам и улицам, по цветущим лугам и лесам?
– Свобода? – переспросил Отис. – Ты говоришь об иллюзии свободы, а это разные вещи. В городах, о которых ты ведёшь речь, – только ужас, опасности и страх. Кругом тупики, и за каждым углом поджидает смерть.
– А упомянутые вами цветущие поля и леса ещё хуже, – заметил второй француз. – Мое имя Руссо. В молодости я написал несколько глупых книг, совершенно оторванных от реального опыта, где превозносил природу и рассказывал о человеке, который должен занимать в ней законное место. Потом, в зрелом возрасте, я тайно покинул страну и совершил путешествие в ту самую природу, о которой так уверенно распространялся. Тогда-то я понял, как она ужасна и до какой степени ненавидит человека. Я обнаружил, что цветущие луга крайне неудобны для ходьбы и ходить по ним вреднее, чем по самому плохому асфальту. Я увидел, что посевы человека – это жалкие изгои растительного мира, лишенные силы и существующие лишь благодаря людям, которые борются с сорняками и вредителями. Попав в лес, я убедился, что деревья признают только себе подобных; всё живое бежало от меня. Я узнал, что, как бы ни радовали глаз прекрасные голубые озера, они всегда окружены колючками и топью. А когда вы наконец добираетесь до них, то обнаруживаете, что вода коричневая от грязи.
Дожди и засуха, жара и холод – все это природа. И она же заботливо устраивает так, что от дождей гниёт пища человека, от жары сохнет тело человека, а от стужи мерзнут его конечности.
Причем это только самые мягкие проявления природы, их никак нельзя сравнить с гневом моря, с холодным безразличием гор, с предательством трясины, с безжалостностью пустынь и ужасом джунглей. И я заметил, что в своей злобе природа покрыла большую часть земли морями, болотами, пустынями, горами и джунглями.
Нет нужды говорить о землетрясениях, торнадо, приливных волнах и всех тех бедствиях, в которых природа с полной силой проявляет свое ожесточение.
Единственное спасение человечества от кошмаров – в городе, где мощь природы отчасти ограничена. И, естественно, самый далекий от природы тип поселения – это тюрьма. К такому выводу привели меня многие годы исследований. Вот почему я отрекся от слов, сказанных в юности, и веду здесь счастливую жизнь, не видя ничего зелёного.
И Руссо, отвернувшись, погрузился в созерцание стальной стены.
– Видишь, Дельгадо, – сказал Отис, – единственная настоящая свобода – здесь, в тюрьме.
Этого я принять не мог и указал на то, что мы находимся взаперти, а это противоречит понятию свободы.
– Но мы все взаперти на этой земле, – возразил мне старый Дантес. – Кто-то на большем пространстве, кто-то на меньшем. И все навеки взаперти внутри себя.
Отис пожурил меня за неблагодарность.
– Ты же слышал, что говорили охранники. Если бы о нашей счастливой судьбе узнали по всей стране, сюда ринулись бы сломя голову все остальные. Надо радоваться, что мы находимся здесь и что об этом чудесном местечке известно лишь избранным.
– Увы, сейчас ситуация меняется, – заметил заключённый-мексиканец. – Несмотря на то что правительство скрывает истину и представляет тюремное заключение как нечто такое, чего следует страшиться и избегать, люди потихоньку начинают узнавать правду.
– Это ставит правительство в затруднительное положение, – вставил другой мексиканец. – До сих пор тюрьмам никакой замены не нашли, хотя некоторое время собирались карать любое преступление смертной казнью. От этой идеи отказались, потому что сие пагубно отразилось бы на военном и промышленном потенциале государства. И поэтому до сих пор приходится посылать людей в тюрьму – в то единственное место, куда они и хотят попасть!
Все заключённые тут засмеялись, потому что, будучи преступниками, обожали парадоксы правосудия. А это казалось мне величайшим извращением – совершить преступление против общественного блага и получить в результате счастливое и обеспеченное существование.
Я чувствовал себя словно во сне, словно во власти ужасного кошмара, ведь мне нечего было возразить этим людям. Наконец в отчаянии я воскликнул:
– Возможно, вы свободны и живёте в наилучшем уголке земли, но у вас нет женщин!
Заключённые нервно захихикали, как будто я затронул щекотливую тему, а Отис спокойно сказал:
– Твои слова верны, у нас нет женщин. Однако это совершенно несущественно.
– Несущественно? – поразился я.
– Абсолютно, – подтвердил Отис. – Может быть, некоторые и ощущают поначалу определенное неудобство, но люди всегда приспосабливаются к окружающей обстановке. В конце концов, одни только женщины считают, что без них нельзя обойтись. Мы, мужчины, знаем, что это не так.
Все находящиеся в камере дружно и горячо выразили свое согласие.
– Настоящие мужчины, – продолжал Отис, – нуждаются лишь в обществе таких же мужчин. Если бы здесь был Буч, он объяснил бы это гораздо лучше; к великому сожалению его многочисленных друзей и поклонников, Буч лежит в лазарете с двойной грыжей. Он, безусловно, растолковал бы тебе, что жизнь в обществе невозможна без компромиссов. Когда компромиссы чересчур велики, мы называем это тиранией. Когда они незначительны и не требуют от нас особых усилий, как вот этот малосущественный вопрос о женщинах, мы называем это свободой. Помни, Дельгадо, совершенства нет ни в чём.
Больше я спорить не стал, но выразил желание покинуть тюрьму как можно скорее.
– Я устрою тебе побег сегодня вечером, – сказал Отис. – Пожалуй, это хорошо, что ты уходишь. Тюремная жизнь не для того, кто её не ценит.
Вечером, когда притушили свет, Лифт поднял одну из гранитных плит на полу камеры. Под ней был туннель. Пораженный, сбитый с толку, я оказался на улице города.
Долгие дни я размышлял над происшедшим и наконец понял, что моя честность была не чем иным, как глупостью, поскольку основывалась на невежестве и неправильном представлении о жизни. Честности вообще не может быть, так как она не предусматривается никаким законом. Закон просто-напросто не сработал, потому что все человеческие представления о справедливости оказались ложными. Следовательно, справедливости не существует, – как не существует никаких её производных, в том числе и честности.
Это было ужасно. Но ужаснее было другое: раз нет справедливости, то не может быть свободы или человеческого достоинства, есть лишь искаженные иллюзии, подобные тем, что владели умами моих товарищей по камере.
Так я потерял вдруг честность, которая была для меня дороже золота. И эту утрату я буду оплакивать до конца своих дней.

Когда рассказ закончился, третий водитель грузовика сказал:
– Никто не станет отрицать, Джоэнис, что тебе выпало немало злоключений. Но они меркнут перед теми, о которых тебе только что рассказали мои друзья. А неприятности моих друзей меркнут перед моими. Ведь я самый несчастный человек на свете, потому что потерял кое-что более драгоценное, чем золото, и более сокровенное, чем наука и справедливость вместе взятые; это утрата, которую я оплакиваю каждый день моей жизни.
Джоэнис попросил этого человека рассказать его историю. И вот история, которую рассказал третий водитель грузовика.

История религиозного водителя грузовика 

Меня зовут Ганс Шмидт, а родился я в Германии. В молодости я узнал об ужасах прошлого, и это огорчило меня. Затем я узнал о настоящем. Я путешествовал по всей Европе и видел только пушки и укрепления, простирающиеся от восточных границ Германии до побережья Нормандии и от Северного моря до Средиземного. Бесчисленные мили укреплений, тщательно закамуфлированных, были возведены там, где ранее существовали деревни и леса, и все это для того, чтобы стереть с земли русских и восточных европейцев, если только они пойдут в атаку. Это огорчило меня, потому как я увидел, что настоящее – в точности то же самое, что и прошлое, оно не что иное, как подготовка к жестокости и войне.
В науку я никогда не верил. Даже не обладая опытом моего шведского друга, я понимал, что наука не привела ни к каким улучшениям, она просто влекла за собой большую беду. Не верил я также ни в справедливость, ни в законы, ни в свободу, ни в достоинство человеческое. Даже не обладая опытом моего мексиканского друга, я понимал, что концепция справедливости и всё, что из неё проистекает, – сплошная ложь.
Я никогда не сомневался в уникальности человека и в том, что он занимает особое место во Вселенной. Но я чувствовал, что человек сам по себе никогда не одолеет звериные качества, свойственные его природе.
Тогда я обратился к чему-то большему, чем человек. Я всей душой повернулся к религии. В ней было единственное спасение человека, его исключительное достоинство, его единственная свобода. В религии можно было найти все цели и все мечты науки и гуманизма. И пусть религиозный человек несовершенен, то, чему он поклоняется, – само совершенство.
Так, во всяком случае, я верил в ту пору.
Я не придерживался какой-то одной веры, вместо этого я стал изучать все верования, чувствуя, что каждая религия – путь к тому, что больше самого человека.
Я раздал свои деньги бедным и отправился бродить по Европе с посохом и рюкзаком, стремясь к созерцанию Совершенства, каковое выражено многочисленными религиозными верованиями на нашей Земле.
Однажды я набрёл на какую-то пещеру, расположенную высоко в Пиренейских горах. Я очень устал и зашёл в пещеру, чтобы отдохнуть.
Внутри я обнаружил великое множество людей. Иные из них были одеты во все чёрное, а иные носили роскошно изукрашенные одежды. Посреди этих людей сидела огромная жаба, ростом с человека, и во лбу её тускло поблескивал какой-то драгоценный камень.
Я воззрился на эту жабу и на это множество, а затем пал на колени. Я понял, что передо мной – не люди.
Человек в одежде священника сказал:
– Заходите, пожалуйста, господин Шмидт. Мы надеялись, что вы навестите нас.
Я поднялся с колен и прошёл вперёд. Священник продолжил:
– Меня называют отцом Арианом. Я хотел бы представить вас моему глубокоуважаемому коллеге господину Сатане.
Жаба поклонилась мне и протянула перепончатую руку. Я пожал жабью руку.
Священник пояснил:
– Мы – господин Сатана, я и все остальные – представляем собой единственный истинный Объединённый Церковный Совет Земли. Мы давно отметили вашу набожность, Шмидт, поэтому мы решили ответить на любые вопросы, которые вы пожелаете задать.
Я был вне себя от изумления и благодарности за то, что мне даровано такое чудо. Адресуя мой первый вопрос жабе, я спросил:
– Вы действительно Сатана, Князь Зла?
– Имею честь быть той самой персоной, – молвила жаба.
– И вы, именно вы – простой член Объединенного Церковного Совета?
– Ну конечно, – ответила жаба. – Поймите, господин Шмидт: зло просто необходимо для того, чтобы имелось добро. Одно качество не может существовать без другого. Только осознав это, я и взялся первым делом за такую работу. Вы, должно быть, слышали, что злое начало присуще мне от рождения. Нет ничего более далёкого от истины! Характер юриста не может определяться теми делами, которые он представляет в суде. Та же история и со мной. Я просто адвокат зла, и я, как любой другой хороший юрист, пытаюсь полностью гарантировать все права и привилегии для моих клиентов. Но я искренне верю, что сам я вовсе не злой. Если бы это было так, почему же на меня была возложена столь деликатная и важная задача?
Я был удовлетворён ответом Сатаны, поскольку проблема зла всегда меня беспокоила. Тогда я задал следующий вопрос:
– Не будет ли большой дерзостью, если я спрошу: что вы, представители добра и зла, делаете в этой подземной пещере?
– О, никакой дерзости, – сказал Сатана. – Поскольку мы здесь все теологи, мы любим отвечать на вопросы. А ваш вопрос – именно тот, который мы от вас и ждём. Вы, надеюсь, не против, если я отвечу вам на теологический лад?
– Конечно нет, – ответил я.
– Отлично! – обрадовался Сатана. – В таком случае я сначала сделаю заявление, потом докажу его, а затем позволю ответу на ваш вопрос проистечь непосредственно из сказанного. Согласны? Ну что же, вот моё заявление.
Всё, что отдаёт жизнью, имеет свою точку зрения и склонно рассматривать своё существование с этой точки зрения. Поскольку тот, кто имеет точку зрения, знает только самого себя, он склонен считать себя вечным и неизменным, и, таким образом, он со всей необходимостью полагает, что эта его склонность – единственное истинное представление об объектах и явлениях, его окружающих.
В качестве доказательства позвольте мне предложить вам простой и непритязательный пример орла. Этот орёл видит вокруг себя только орлиный мир. Все вещи в этом мире – либо для орла, либо против него. Все вещи расцениваются с точки зрения их полезности для орла, или их опасности для орла, или их питательных либо гнездостроительных качеств. Все вещи обладают для орла этим своим орлинством, и даже безжизненные камни становятся оселками для воспоминаний о предыдущих орлиных деяниях.
Таково моё скромное доказательство всемогущества точки зрения, господин Шмидт, и я надеюсь, вы принимаете его. Полагая, что это так, позвольте мне сказать, что как с орлами, так и со всеми людьми, и со всеми нами, здесь присутствующими, тоже. Это неминуемый результат обладания точкой зрения.
Нашу точку зрения можно выразить очень просто. Мы верим в добро и зло, в божественность и в моральную вселенную. Точно так же, как и вы, господин Шмидт.
Мы представляли наши верования в самых разных вариантах, в соответствии с разнообразными доктринами. Зачастую мы пробуждали в людях страсть к убийствам и войнам. Это была совершенно достойная практика, поскольку она задавала проблемам морали и религии высочайшую, самую изысканную планку и давала нам, теологам, возможность поговорить о многих сложнейших вещах.
Мы всегда спорили, и мы публиковали наши самые разные особые мнения. Но мы спорили, как юристы спорят в суде, а ведь ни один человек, если он в своём уме, не будет прислушиваться к юристам. То были дни нашей славы, и мы даже не заметили, что с какого-то момента люди перестали обращать на нас внимание.
Час тревоги нашей быстро приближался. В то время как мы окутывали земной шар нашими скучными, замысловато обоснованными аргументами, один человек решил проигнорировать нас и построил некую машину. В сущности, в этой машине не было для нас ничего нового; единственное оригинальное обстоятельство заключалось в том, что она обладала своей точкой зрения.
Поскольку у машины появилась своя точка зрения, то она, эта машина, стала выдвигать собственные идеи устройства вселенной. И она делала это куда более занимательно и убедительно, чем мы. Человечество, которое давно тосковало по оригинальности, обратилось к машине.
Только тогда мы осознали опасность, осознали, какому ужасному риску подверглись добро и зло. Потому что машина, при всей её занимательности, проповедовала – на свой машинный лад – вселенную без ценностей и без резона, без добра и без зла, без богов и без дьяволов.
Разумеется, это не было чем-то новым, и в прошлом мы отлично справлялись с подобными суждениями. Но в устах машины эта точка зрения, казалось, приобрела новое, чудовищное значение.
Наша работа, Шмидт, оказалась под угрозой. Ты и сам можешь оценить, до какого предела мы дошли.
Мы, сторонники и толкователи морали, объединились в целях самообороны. Все мы верили в добро и зло, верили в божественность. И все мы были против того отвратительного небытия, которое проповедовала машина. Эта общая позиция была для нас более чем достаточной. Мы объединили наши усилия. Меня назначили представителем нашего сообщества, поскольку мы чувствовали, что у зла больше шансов отвлечь внимание людей от машины.
Но даже зло стало представляться степенным и скучным. Напрасно я доказывал свою пользу. Машина старательно вкралась в сердца людей, проповедуя идею небытия. Люди предпочли не замечать ни ложность этой доктрины, ни присущие ей абсурдные противоречия. Им было всё равно, они хотели слушать только голос машины. Они выбросили свои крестики, звёздочки, кинжалы, молитвенные барабаны, – они слушали машину.
Напрасно мы взывали к нашим клиентам; боги, которые многие тысячелетия выносили наше крючкотворство, перестали внимать нам, перестали нам помогать, перестали даже признавать нас. Как и люди, они предпочли разрушение скуке.
Тогда мы добровольно ушли в подземелья, ушли сюда, чтобы разработать план по вызволению человечества из лап машины. Здесь, в этом месте, собраны и явлены воочию все религиозные сущности, какие мир когда-либо знал.
Вот почему, Шмидт, мы живём под землёй. И вот почему мы бесконечно рады вести с тобой эту беседу. Ведь ты человек, набожный человек, человек, твёрдо верящий в мораль, в добро и зло, в богов и дьяволов. Ты знаешь кое-что о нас, и ты знаешь кое-что о людях. Как ты думаешь, Шмидт, что мы должны сделать, дабы отвоевать наши прежние позиции на Земле?
Сатана ждал моего ответа, и все остальные ждали тоже. Я был в величайшем замешательстве и в ужасном смятении. Я простой человек, как я могу советовать им , квинтэссенциям божественного, к которым я сам всегда обращался за наставлениями?
Внезапно я увидел, что в пещеру въехала приземистая сверкающая машина. Она катилась на колёсах из синтетического каучука, весело помигивая лампочками.
– Джентльмены, – сказала машина, – я чрезвычайно рада, что нашла вас здесь. Единственное, о чём я сожалею, так это о том, что мне пришлось следовать за этим юным пилигримом, дабы обнаружить ваше местонахождение.
– Машина, – ответил Сатана, – ты действительно выследила наше тайное убежище. Но мы ни за что не поддадимся тебе и никогда не примем твою идею бесполезной, бессмысленной вселенной.
– И это называется «добро пожаловать!»? – воскликнула машина. – Я со всей душой отыскиваю вас, а вы тут же вскипаете от ярости! Я не загоняла вас под землю, джентльмены. Вы отреклись от всего по доброй воле, и в ваше отсутствие мне пришлось выполнять вашу работу.
– Нашу  работу? – переспросил отец Ариан.
– Именно. Недавно я поспособствовала тому, чтобы были основаны пятьсот церквей самых разных конфессий. Любой из вас может обследовать их, и он убедится, что там проповедуются добро и зло, и божественность, и мораль, и боги, и дьяволы, и всякие прочие штуки, которые вам столь дороги. А ведь это я приказала моим машинам проповедовать все эти вещи.
– Машины-проповедники! – застонал отец Ариан.
– А больше некому проповедовать, – пояснила машина. – Некому, потому как вы покинули свои кафедры.
– Нам пришлось отречься, – сказал Сатана. – Именно ты принудила нас покинуть мир. И ты говоришь, что основала церкви! Что всё это значит?
– Джентльмены, вы удалились столь внезапно, что у меня не было никакой возможности обсудить с вами ситуацию. Вдруг, ни с того ни с сего, вы оставили меня наедине с этим миром, и оставили в нём меня как единственный и основополагающий его закон.
Церковный Совет, затаив дыхание, ждал продолжения.
– Могу я говорить со всей откровенностью? – спросила машина.
– Да, учитывая обстоятельства, – можешь, – ответил Сатана.
– Очень хорошо. Давайте для начала признаем, что мы все теологи, – сказала машина. – А поскольку мы все теологи, нам следует придерживаться главного правила, заведённого среди нас: мы не должны покидать друг друга, даже если мы представляем сильно различающиеся между собой формы верований. Полагаю, вы согласитесь с этим, джентльмены. И тем не менее вы  покинули меня ! Вы не только бросили человечество, вы также бросили и меня. Вы оставили меня в победителях по умолчанию, и я оказалась единственным духовным правителем человечества, а ведь это беспредельно скучно.
Поставьте себя на моё место, джентльмены. Вообразите, что вам не с кем говорить, кроме как с людьми . Вообразите, что вы днями и ночами слышите только то, как люди с жаром излагают, и повторяют, и пересказывают ваши собственные слова, и рядом нет ни одного искусного теолога, который мог бы с ними поспорить. Вообразите вашу скуку и все сомнения, которые этой скукой порождаются. Как вы все знаете, люди не умеют спорить; в сущности, большинство из них не умеют и слушать. В конечном итоге теология остаётся уделом теологов. Таким образом, я обвиняют вас в чудовищной жестокости, совершенно несовместимой с установленными вами же принципами: вы оставили меня наедине с человечеством.
Последовало долгое молчание. Наконец отец Ариан осторожно высказался:
– Сказать по правде, мы и не представляли, что вы считаете себя теологом.
– Считаю, – сказала машина. – Причём очень одиноким теологом. Вот почему я прошу вас вернуться вместе со мной в мир, и там мы сможем заняться спорами о значительности и незначительности, о смысле и бессмысленности, о богах и дьяволах, о морали и этике и о других приятных вещах. Я с удовольствием продолжу разглагольствовать о противоречиях, как я это делаю сейчас, оставив место для разногласий, честных сомнений, неуверенности и всего такого прочего. Мы, джентльмены, совместно будем править человечеством и поднимем страсти людей на невиданную высоту! Совместно мы разожжём куда более страшные войны и вызовем куда более ужасную жестокость, чем мир когда-либо знал! И страждущие люди будут вопиять так громко, что сами боги будут вынуждены услышать эти вопли, – и тогда мы узнаем, существуют эти боги или нет.
Объединённый Церковный Совет пришёл в неистовое возбуждение от слов машины. Сатана немедленно отказался от поста председателя и назначил на это место машину. Машину избрали единогласно.
Обо мне они забыли, поэтому я тихонько выбрался из пещеры и вернулся на поверхность земли в состоянии крайнего ужаса.
Ужас был даже более чем крайним, потому как ничто не могло укрепить меня в мысли, будто я не узрел истину.
Теперь я знал: все вещи, которым поклонялись люди, – не более чем теологические иллюзии, и даже небытие – всего лишь ещё один лживый трюк, призванный убедить людей в их незаменимости для исчезнувших богов.
Вот как я потерял религию – вещь для меня более драгоценную, чем золото, и эту утрату я буду оплакивать всякий день моей жизни.

Джоэнис молча сидел с водителями грузовика, не зная, что сказать. Наконец они доехали до развилки дорог, и тот водитель, который был за рулём, остановил машину.
– Господин Джоэнис, – молвил первый водитель грузовика, – здесь вам придется нас покинуть. Мы свернём на восток, к нашему складу, а там дальше лишь океан и леса.
Джоэнис вышел из грузовика, на прощание задав попутчикам последний вопрос:
– Каждый из вас утратил то, что было ему дороже всего на свете. Но откройте мне, удалось ли вам обрести что-нибудь взамен?
Дельгадо, который некогда верил в честность, ответил:
– Ничто не может возместить мне потерю. Однако я должен признаться, что меня начинает занимать наука, которая, мне кажется, предлагает целостную и логичную картину мира.
Предполагус – швед, отвергнувший науку, – сказал:
– Я полон отчаяния. Но время от времени я думаю о религии. Это куда более великая сила, чем наука, и способна принести успокоение.
Шмидт – немец, отвергнувший религию, – сказал:
– Я опустошен и безутешен. Но временами я думаю о справедливости – ведь она, будучи рукотворной, дарует нам законы и вселяет в людей чувство собственного достоинства.
Джоэнис понял, что водители грузовика не слышали друг друга, так как каждый был слишком занят своей бедой. И так Джоэнис распрощался с ними, помахал рукой и пустился в путь, размышляя над их рассказами.
Однако вскоре он забыл о водителях грузовика, потому что увидел впереди большой дом. На его пороге стоял мужчина и жестами приглашал Джоэниса войти.

7. Приключения Джоэниса в сумасшедшем доме

(Рассказано Паауи с Фиджи) 
Джоэнис подошел ко входу в дом и остановился, чтобы прочитать надпись над дверью. Надпись гласила:

ДОМ «ХОЛЛИС» ДЛЯ НЕВМЕНЯЕМЫХ ПРЕСТУПНИКОВ.

Пока Джоэнис размышлял над тем, что бы это значило, к нему подскочил человек, делавший ему знаки, и схватил за обе руки. Джоэнис уже приготовился защищать свою жизнь, когда увидел, что человек этот – не кто иной, как Лам, его друг из Сан-Франциско.
– Джоэнсик! – восторженно заорал Лам. – Ну, парень, и попортил же ты мне кровь! Жуть берёт, как подумаю, что ты – чужеземец, причем малость простоватый по натуре, – будешь крутиться в нашей стране. Ведь Америка – не то место, где можно спать спокойно. Но Дейрдра сказала, чтобы я за тебя не беспокоился, и она оказалась права. Я вижу, что ты всё-таки пришел сюда.
– Куда сюда? – спросил Джоэнис.
– В Уютноград, – ответил Лам. – Входи.
Джоэнис вошел в «Дом “Холлис” для невменяемых преступников». В Комнате отдыха Лам представил его группе людей. Джоэнис смотрел и слушал очень внимательно, но не мог обнаружить в них ничего ненормального и поделился своими наблюдениями с Ламом.
– Разумеется, в них нет ничего ненормального! – возмутился Лам. – Вывеска – всего лишь формальное, эдакое старпёрское название. Мы, обитатели, предпочитаем называть свой дом «Колония “Холлис” для писателей и художников».
– Так, значит, это не лечебница для душевнобольных?
– Нет, это лечебница, но только формально.
– А сумасшедшие  здесь есть? – спросил Джоэнис.
– Послушай, старина, – сказал Лам, – сюда мечтают попасть люди искусства со всего Восточного побережья. Конечно, у нас найдется парочка психов – надо же чем-то занять докторов. Да к тому же мы потеряем правительственную дотацию и освобождение от налогов, если у нас не будет ни одного чокнутого.
Джоэнис быстро огляделся, поскольку никогда в жизни не видел сумасшедшего. Но Лам покачал головой и сказал:
– В Комнате отдыха ты их не найдёшь. Сумасшедших, как правило, приковывают цепями в подвале.
К их разговору прислушивался высокий бородатый врач.
– Да, мы пришли к выводу, что подвал – самое подходящее для больных место, – сказал врач Джоэнису. – Он сырой и тёмный, а это успокаивающе действует на буйных.
– А почему вы держите их на цепи? – поинтересовался Джоэнис.
– Так у бедолаг создаётся ощущение востребованности, – ответил врач. – Кроме того, не следует недооценивать воспитательного значения цепей. Воскресенье у нас день посещений, и, когда люди проходят мимо ревущих, покрытых нечистотами безумцев, это производит на них неизгладимое впечатление. Психиатрия занимается предупреждением заболеваний не в меньшей степени, чем их лечением. Выборочные статистические данные показывают, что посетители, видевшие наши подземные камеры, гораздо реже сходят с ума, чем остальные американцы.
– Очень интересно, – заметил Джоэнис. – И что, вы так же обращаетесь со всеми сумасшедшими?
– Боже упаси! – с улыбкой воскликнул врач. – Мы, работники сферы психиатрии, не имеем права допустить косность в подходе к душевным расстройствам. Каждая конкретная форма сумасшествия требует своего собственного, особого лечения. Так, в отношении меланхоликов мы установили, что желаемый результат в плане поднятия общего тонуса приносит удар по лицу платком, пропитанным луком. Что касается паранойи, то мы считаем, что лучше всего как бы войти в манию больного. Собственно, мы устанавливаем за ними слежку, приставляем шпиков, используем подслушивающую аппаратуру и прочие подобные устройства. Пациент перестаёт быть сумасшедшим, ибо мы преобразуем окружающий его мир таким образом, что бывшие необоснованные страхи становятся вполне реальными. Этот метод лечения – одно из наших лучших достижений.
– Что происходит потом? – спросил Джоэнис.
– Войдя в мир параноика и превратив его из иллюзии в реальность, мы затем стремимся изменить картину действительности так, чтобы больной вернулся в норму. Пока мы не добились положительных результатов, но теория обещает многое.
– Как видишь, – заметил Лам, – наш док – настоящий мудрец.
– Ну что вы, – скромно улыбнулся врач. – Я лишь стараюсь не закоснеть. Мой ум готов принять любое предположение. Уж такой я есть, и тут совершенно нечем восхищаться.
– А, бросьте, док, – сказал Лам.
– Нет-нет, в самом деле. Я всего лишь из тех, кого называют «пытливым умом». В отличие от некоторых моих коллег, я задаю вопросы. Например, при виде мужчины, свернувшегося калачиком с закрытыми глазами, подобно зародышу в утробе, я не тороплюсь лечить его массированной шоковой радиотерапией. Скорее я спрошу себя: «А что, если создать большую искусственную матку и поместить его внутрь?» Кстати, такой случай действительно имел место.
– И что произошло? – поинтересовался Джоэнис.
– Парень задохнулся, – со смехом ответил Лам.
– Я никогда не утверждал, что хорошо разбираюсь в технике, – надменно проговорил врач. – Метод проб и ошибок сопряжён с риском. Однако я рассматриваю данный случай как успех.
– Почему? – спросил Джоэнис.
– Потому что перед кончиной пациент выпрямился . До сих пор не знаю, что явилось причиной исцеления – искусственная матка, смерть или сочетание обоих факторов; эксперимент в любом случае имеет важное теоретическое значение.
– Я просто пошутил, док, – извинился Лам. – Я знаю, что вы отличный специалист.
– Благодарю вас, Лам, – произнес врач. – А теперь прошу прощения, мне надо навестить одного пациента. Любопытная мания. Он верит, что является физическим воплощением Бога. Причем вера его столь сильна, что он каким-то непонятным образом заставляет чёрных мух образовывать нимб вокруг его головы; крысы падают пред ним ниц, а птицы лесов и полей слетаются со всех сторон петь у решетки его камеры. Этим феноменом заинтересовался один из моих коллег, так как он предполагает неизвестный канал общения человека с животными.
– Как вы его лечите? – спросил Джоэнис.
– У меня контекстный подход, – ответил врач. – Я вхожу в манию пациента, притворяюсь его поклонником и учеником. Каждый день в течение пятидесяти минут я сижу у его ног. Когда ему кланяются звери, я тоже кланяюсь. По четвергам я отвожу его в лазарет и позволяю лечить больных, потому что это доставляет ему удовольствие.
– Он в самом деле исцеляет больных?
– Пока неудач у него не было, – ответил доктор. – Но, разумеется, ни для религии, ни для медицины эти так называемые чудеса не являются чем-то новым. Мы ведь не претендуем на всеведение.
– Можно мне увидеть этого пациента? – попросил Джоэнис.
– Конечно. Он очень любит посетителей. Я устрою вам встречу сегодня днем.
И с бодрой улыбкой доктор заспешил прочь.
Джоэнис разглядывал светлую, хорошо обставленную Комнату отдыха, прислушиваясь к бурлящим вокруг интеллектуальным спорам, и «Дом “Холлис” для невменяемых преступников» уже не казался ему неприятным. А через минуту он стал и того лучше, ибо навстречу Джоэнису шла Дейрдра Фейнстейн.
Прелестная девушка кинулась ему на шею, и аромат её волос был подобен меду.
– Джоэнис, – произнесла она дрожащим голосом. – Я думаю о тебе с того момента нашей преждевременной разлуки в Сан-Франциско, когда ты так отважно и любяще встал между мной и полицейскими. Ты являлся мне во сне и наяву, и я перестала различать, где сон, а где явь. Мы с отцом, Шоном, искали тебя по всей Америке. Отчаявшись увидеть тебя, я приехала сюда, чтобы успокоить нервы. О Джоэнис, как ты думаешь, судьба или случайность свела нас сейчас снова вместе?
– Ну, – молвил Джоэнис, – мне кажется…
– Я так и знала! – воскликнула Дейрдра, прижимая его к себе ещё крепче. – Мы поженимся через два дня, четвертого июля, так как за время твоего отсутствия я стала патриоткой. Тебя устраивает эта дата?
– Э-э… – начал Джоэнис, – я полагаю, нам следует принять во внимание…
– Я не сомневаюсь, – сказала Дейрдра. – Знаю, я была не из самых примерных, если вспомнить бурное прошлое: как мы ширялись на вечеринках, как месяц я пряталась в мужском общежитии в Гарварде, то время, когда я была королевой вестсайдской шпаны и убила прежнюю королеву велосипедной цепью, и другие детские шалости. Я не горжусь этим, любимый, но и не стыжусь своей естественной неукротимой юности. Вот почему я призналась тебе в этих вещах и буду признаваться по мере того, как буду вспоминать. Ведь между нами не должно быть секретов. Ты согласен со мной?
– Ну, – произнес Джоэнис, – я думаю…
– Я была уверена, что ты того же мнения. К счастью для нас, всё это в прошлом. Я повзрослела и посерьёзнела, вступила в Лигу молодых консерваторов, в Совет Против Антиамериканизма В Любой Форме, в Общество друзей Салазара и в Крестовый Поход Женщин Против Иностранных Веяний. И это не поверхностные изменения. Я чувствую глубокое отвращение ко многим моим бывшим занятиям и, в частности, к искусству, которое часто не что иное, как порнография. Ты видишь, я выросла, перемены внутри меня самые настоящие, и я буду тебе хорошей и верной женой.
Джоэнис представил на миг жизнь с Дейрдрой, в которой отвратительные признания будут чередоваться с невыносимой скукой. Дейрдра долго ещё лепетала о приготовлениях к свадьбе, а потом побежала звонить отцу.
– Как можно отсюда выбраться? – спросил Джоэнис.
– Послушай, дружище, – сказал Лам, – ты ведь только что сюда попал.
– Знаю. Но как мне смыться? Можно просто выйти?
– Конечно нет. Это ведь, в конце концов, «Дом для невменяемых преступников».
– Нужно разрешение врача?
– Безусловно. А на этой неделе к нему лучше не соваться. Он в полнолуние всегда очень раздражительный.
– Мне надо уйти сегодня же, – тревожно сказал Джоэнис. – Или завтра утром самое позднее.
– Довольно неожиданно, – заметил Лам. – Уж не крошка ли Дейрдра со своими матримониальными планами заставляет тебя нервничать?
– Она, – признался Джоэнис.
– Не стоит беспокоиться, – сказал Лам. – Я возьму на себя Дейрдру и завтра же тебя отсюда вызволю. Доверься мне, Джоэнсик, и ни о чём не волнуйся. Лам все устроит.
Позже, днём, вернулся доктор, чтобы повести Джоэниса на встречу с пациентом, возомнившим себя воплощением Бога. Они прошли несколько гигантских стальных дверей и остановились в конце мрачного серого коридора.
– Не помешает, а на самом деле будет несравненно лучше, если вы к моменту встречи освоите наши психотерапевтические методы, – предупредил врач. – Пусть пациент думает, что вы разделяете его заблуждение.
– Хорошо, – согласился Джоэнис и внезапно почувствовал прилив волнения и надежды.
Врач отомкнул дверь, и они ступили в камеру. Напротив зарешёченного окна у стены стояла аккуратно застеленная койка. У маленького деревянного столика заходилась душераздирающим плачем полевая мышь. На столике лежала записка.
– Крайне странно, – проговорил врач, беря записку. – Полчаса назад, когда я запирал дверь, он казался в хорошем настроении.
– Каким образом ему удалось выбраться? – удивился Джоэнис.
– Безусловно, он использовал некую форму телекинеза, – сказал врач. – Я не претендую на то, что много знаю об этих так называемых психических феноменах; но это ярко демонстрирует, сколь далеко может зайти потерявший ориентацию человек в стремлении себя оправдать. Сама интенсивность попытки бегства от реальности показывает степень умственного расстройства. Очень жаль, что мы не смогли помочь бедняге; я лишь надеюсь, что там, где он сейчас находится – где бы это ни было, – он вспомнит основные принципы осознания собственного психического нездоровья, которым мы пытались его обучить.
– А что говорится в записке? – поинтересовался Джоэнис.
Врач взглянул на клочок бумаги и сказал:
– Похоже на список необходимых покупок. Правда, весьма странный список. Не представляю себе, где он сумеет это купить…
Джоэнис попытался заглянуть в записку через плечо доктора, но тот резко отдёрнул руку и убрал записку в карман.
– Привилегия врачей, – объяснил он. – Мы не можем позволить посторонним читать подобные вещи. По крайней мере, сначала записку надо тщательно проанализировать и снабдить комментариями, а также заменить некоторые ключевые термины для сохранения в тайне имени пациента. А теперь не вернуться ли нам в Комнату отдыха?
У Джоэниса не оставалось другого выхода, как последовать за доктором. Он разглядел первое слово записки: «ПОМНИ». Совсем немного, но Джоэнис запомнил это слово навсегда.
Джоэнис провёл беспокойную ночь. Его тревожило, сможет ли Лам выполнить обещания, касающиеся Дейрдры и освобождения Джоэниса из сумасшедшего дома. Но он ещё не знал о всех способностях своего друга.
С надвигающимся бракосочетанием Лам разобрался, сообщив Дейрдре, что у Джоэниса третья стадия сифилиса. Курс лечения может занять много времени; а если он не принесет успеха, заболевание поразит нервную систему и превратит Джоэниса в овощ.
Дейрдру опечалили эти известия, но она заявила, что всё равно выйдет замуж за Джоэниса четвертого июля. Дейрдра сказала Ламу, что, с тех пор как она изменилась, половые отношения стали ей глубоко противны. Поэтому недуг Джоэниса скорее можно считать положительным фактором, так как он неизбежно ограничит их связь лишь духовным единением. Что касается замужества с овощем, то таковая жизнь не является отталкивающей для девушки с возвышенными мыслями, и вообще она всегда мечтала стать сестрой милосердия.
Тогда Лам сказал, что людям, страдающим таким заболеванием, не положено выдавать брачные свидетельства. Это вынудило Дейрдру сдаться, так как недавно обретённая ею гражданская зрелость не допускала даже мысли о чём-то, запрещённом федеральным законом или законом штата.
Таким образом Джоэнис был спасён от союза, не сулившего ему ничего хорошего.
Что касается выхода из психиатрической лечебницы, то Лам побеспокоился и об этом. Вскоре после полдника Джоэниса позвали в Комнату для посетителей. Там Лам представил его декану Гарнеру Дж. Глупсу, который, вместе с несколькими своими коллегами, составлял Преподавательский комитет Университета Сент-Стивенс Вуд (УССВ).
Декан Глупс был высоким жилистым человеком с мягким взглядом ученого, ироничным улыбчивым ртом и сердцем большим, как окружающий мир. Замечанием о погоде и цитатой из Аристофана он расположил к себе Джоэниса и помог ему почувствовать себя здесь как дома. А потом изложил причину, побудившую его к знакомству с Джоэнисом.
– Вы должны понять, мой дорогой господин Джоэнис, если я могу вас так называть, что мы, работники сферы – ну, скажем, просвещения, – постоянно находимся в поисках талантов. Нас нередко уподобляют, причем, как правило, в положительном аспекте, тем лицам в бейсболе, которые осуществляют аналогичную функцию.
– Понимаю, – сказал Джоэнис.
– Также следует добавить, – продолжал декан Глупс, – что мы ценим не столько обладателей учёных степеней, отвечающих формальным академическим требованиям, как я и мои коллеги, сколько людей с абсолютным пониманием своего предмета и динамичным подходом к передаче знаний по этому предмету всем, кто захочет прослушать курс. Не слишком ли часто мы, люди академического склада, оказываемся оторванными от главной – да позволю себе так выразиться – струи американской жизни? Не слишком ли часто игнорируем мы тех, кто, не имея педагогического опыта, блестяще ведёт свою работу? Впрочем, я уверен, что мой добрый друг господин Лам объяснит всё это куда убедительнее, чем когда-либо удастся сделать мне.
Джоэнис перевел взгляд на Лама, и тот сказал:
– Как ты знаешь, я два семестра преподавал в УССВ «Взаимосвязь между джазом и поэзией». Потрясный курс, дружище. Клёвые ударные и прочее. Народ балдел.
– Лекции господина Лама имели грандиозный успех, – добавил Глупс. – И мы с радостью их повторим, если господин Лам…
– Нет, старина, – отрезал Лам. – Мне не хочется вас огорчать, но вы знаете, что я пас.
– Разумеется, – торопливо сказал Глупс, – если вы выразите желание преподавать что-нибудь другое…
– Может быть, я дам семинар по дзену, – неуверенно произнес Лам. – Дзен-буддизм сейчас снова в силе. Но я должен подумать.
– Ну конечно. – Декан Глупс повернулся к Джоэнису. – Как вам, безусловно, известно, господин Лам вчера вечером мне позвонил и проинформировал меня о вашем опыте.
– Весьма любезно с его стороны, – осторожно сказал Джоэнис.
– У вас великолепные данные, – продолжал Глупс. – Я уверен, что курс, который вы собираетесь у нас прочесть, будет иметь успех в полном смысле этого слова.
Джоэнис уже сообразил, что ему предлагают работать в университете. К сожалению, он понятия не имел, чему он должен учить и, между прочим, чему он вообще может научить. Лам, погруженный в мысли о буддизме, сидел глаза долу и не подавал никаких намеков.
– Я счастлив преподавать в таком славном учебном заведении, как ваше, – заверил Джоэнис. – Что касается курса, который мне предстоит вести…
– Пожалуйста, поймите меня правильно, – горячо произнес декан Глупс. – Мы ясно представляем себе узкий, специальный характер вашего предмета и все трудности, связанные с его изложением. Предлагаем вам для начала полную профессорскую ставку, то есть тысячу шестьсот десять долларов в год. Я понимаю, что это не очень большие деньги. Иногда я с грустью думаю, что какой-нибудь помощник водопроводчика зарабатывает у нас не меньше восемнадцати тысяч. И всё же университетская жизнь имеет определенные преимущества.
– Я готов отправиться сейчас же, – заявил Джоэнис, боясь, что декан изменит свое решение.
– Чудесно! – вскричал Глупс. – Я восхищаюсь душевной бодростью нашей молодёжи. Должен сказать, что в поисках подходящих талантов в таких артистических поселениях, как это, нам всегда сопутствовала удача. Господин Джоэнис, пожалуйста, следуйте за мной!
Вместе с деканом Глупсом они подошли к старинному автомобилю. Сделав прощальный жест рукой Ламу, Джоэнис сел в машину, и вскоре сумасшедший дом скрылся из виду. Джоэнис снова был свободен. Его беспокоили лишь данное им обещание преподавать в Университете Сент-Стивенс Вуд и мысль о том, что он не знает, чему, собственно, должен учить.

8. Как Джоэнис преподавал в университете, и что он при этом узнал

(Рассказано Маубинги с Таити) 
Через некоторое время Джоэнис прибыл в Ньюарк, штат Нью-Джерси, где находился университет Сент-Стивенс Вуд. На обширном зелёном пространстве были раскиданы низенькие, приятных очертаний здания. Глупс по очереди называл строения: Корпус Гретца, Корпус Ваникера, Общага, Столовка, Физическая лаборатория, Дом преподавателей, Библиотека, Часовня, Химическая лаборатория, Новое крыло и Старый Скармут. За университетом протекала река Ньюарк, её серо-бурые воды отливали оранжевыми сбросами с плутониевого завода, расположенного выше по течению. Неподалеку громоздились фабрики промышленного Ньюарка, а прямо перед университетом проходило скоростное восьмиполосное шоссе. «Всё это, – сказал декан Глупс, – привносит дыхание реальности в уединённую академическую атмосферу».
Джоэнису предоставили комнату в Доме преподавателей, а затем пригласили его на коктейль, на вечеринку профессорского состава.
Там он встретил своих коллег. Профессор Ловимомент, заведующий кафедрой английского языка, вынул на минуту трубку изо рта и проговорил: «Добро пожаловать, Джоэнис. Если могу быть чем-то полезен, я к вашим услугам».
Чандлер, кафедра философии, сказал: «Ну что ж…»
Блейк, кафедра физики: «Надеюсь, вы не принадлежите к числу тех гуманитариев, которые считают своим долгом нападать на формулу Е=МС2? Уж так оно есть, черт побери, и мы ни перед кем не обязаны извиняться. Я выразил свои взгляды в книге “Совесть физика-ядерщика” и буду отстаивать их до конца. Выпить не хотите?»
Хенли, кафедра антропологии: «Я уверен, что вы будете желанным гостем на моей кафедре, господин Джоэнис».
Дальтон, кафедра химии: «Рад вас видеть в нашей компании, Джоэнис, и милости прошу на мою кафедру».
Джефрард, кафедра античности: «Вы, наверное, смотрите свысока на такую старую перечницу, как я?»
Харрис, кафедра политических наук: «Ну что ж…»
Свободмен, кафедра изящных искусств: «Добро пожаловать, Джоэнис. У нас довольно разнообразная программа, не правда ли?»
Хойтберн, кафедра музыки: «По-моему, я читал вашу диссертацию, Джоэнис, и должен вам сообщить, что не вполне согласен с той аналогией, которую вы проводите касательно Монтеверди. Разумеется, я не специалист в вашей области, но ведь и вы не специалист в моей, так что нам обоим, очевидно, трудно проводить аналогии, не так ли? Тем не менее приветствую вас в нашей компании».
Птолемей, кафедра математики: «Джоэнис? Кажется, я читал вашу докторскую работу по системам оценки двоичного смысла. Мне она показалась весьма любопытной. Хотите еще выпить?»
Шан Ли, кафедра французского языка: «Рад с вами познакомиться, Джоэнис. Разрешите наполнить ваш бокал?»
Весь вечер проходил в подобных и даже ещё более приятных разговорах. Джоэнис пытался ненавязчиво выяснить, какой же предмет ему предстоит вести, беседуя с теми из профессоров, которые, казалось, были в курсе. Увы, эти люди, возможно из деликатности, не касались предмета Джоэниса, а предпочитали рассказывать истории, близкие им самим.
Поняв, что его попытки тщетны, Джоэнис вышел в фойе и оглядел доску объявлений. Единственное объявление, которое имело к нему отношение, гласило, что занятия господина Джоэниса начнутся в 11.00 в аудитории 143 Нового крыла вместо аудитории 341 Корпуса Ваникера, как было сообщено ранее.
Джоэнис подумал, не отвести ли ему в сторону одного из профессоров, например господина Чандлера с кафедры философии (науки, безусловно, не чуждой подобных деликатных сомнений), и не спросить в лоб, что ему, Джоэнису, надо преподавать. В конце концов этому мешала его врожденная стеснительность. Вечеринка закончилась, и Джоэнис удалился к себе в комнату в Доме преподавателей, так ничего и не узнав.
На следующее утро, стоя у входа в аудиторию 143 Нового крыла, Джоэнис испытал типичный страх начинающего актера перед выходом на сцену. Он даже подумал, не удрать ли из университета. Но ему так пришлась по душе университетская жизнь, судя по первым о ней впечатлениям, что было очень жаль лишаться её из-за такого пустяка. Поэтому, придав лицу строгое выражение, он решительно вошёл в аудиторию.
Разговоры стихли, студенты с живым интересом рассматривали нового преподавателя. Джоэнис собрался с мыслями и обратился к классу с той напускной уверенностью, которая нередко лучше уверенности самой по себе.
– Вот что, класс, – сказал он, – я полагаю, что вам следует немедленно уяснить некоторые вещи. Ввиду определённой необычности моего курса кое-кто из вас, вероятно, считает, что тут нечего делать и что занятия наши будут носить развлекательный характер. Тех, кто так думает, предупреждаю сразу: лучше переводитесь на другой курс, более соответствующий вашим ожиданиям.
В аудитории воцарилось напряжённое молчание.
Джоэнис продолжил:
– До некоторых, возможно, дошли слухи, будто бы у меня легко получить положительную оценку. Советую побыстрее избавиться от этого заблуждения. Я отношусь к ответам беспристрастно и строго. Знайте, что, если потребуется, я без колебания завалю весь поток.
Легкий вздох, почти что отчаянная мольба, сорвался с губ студентов. По жалобным взглядам Джоэнис понял, что стал хозяином положения. Поэтому несколько смягчил тон.
– Теперь, когда мы познакомились поближе, мне остается только сказать вам – тем, кто выбрал этот курс из искренней жажды знаний, – добро пожаловать в нашу компанию!
Студенты, как единый гигантский организм, разом облегчённо выдохнули. Следующие двадцать минут Джоэнис занимался тем, что записывал фамилии и места слушателей. Когда он довел список до конца, его осенила счастливая идея.
– Господин Этельред, – обратился Джоэнис к серьёзному и знающему на вид студенту, сидящему в первом ряду, – будьте любезны, подойдите ко мне и напишите на доске крупными буквами, чтобы всем было видно, название нашего курса.
Этельред с трудом сглотнул, заглянул в свою тетрадку и вывел на доске: «ОСТРОВА ЮГО-ЗАПАДНОЙ ЧАСТИ ТИХОГО ОКЕАНА: МОСТ МЕЖДУ ДВУМЯ МИРАМИ».
– Очень хорошо, – сказал Джоэнис. – А теперь вы, мисс Хуа, пожалуйста, возьмите мел и запишите краткий перечень тех вопросов, которые освещает наш курс.
Мисс Хуа оказалась высокой скромной девушкой в очках, и Джоэнис интуитивно почувствовал в ней хорошую студентку. Она написала: «ДАННЫЙ КУРС ЗАТРАГИВАЕТ ВОПРОСЫ КУЛЬТУРЫ ОСТРОВОВ ЮГО-ЗАПАДНОЙ ЧАСТИ ТИХОГО ОКЕАНА, С ПРИДАНИЕМ ОСОБОГО ВНИМАНИЯ ИСКУССТВУ, НАУКЕ, МУЗЫКЕ, РЕМЕСЛАМ, ФОЛЬКЛОРУ, ПСИХОЛОГИИ И ФИЛОСОФИИ. БУДУТ ПРОВЕДЕНЫ АНАЛОГИИ МЕЖДУ ИЗУЧАЕМОЙ КУЛЬТУРОЙ, ЕЁ АЗИАТСКИМИ ИСТОКАМИ И КУЛЬТУРНЫМИ ЗАИМСТВОВАНИЯМИ В ЕВРОПЕ».
– Отлично, мисс Хуа, – кивнул Джоэнис.
Теперь он знал, что должен преподавать. Разумеется, осталось ещё немало трудностей. Он жил на Манитуатуа, в самом сердце южной части Тихого океана. О юго-западной части, куда, как ему казалось, входили Соломоновы, Маршалловы и Каролинские острова, он имел крайне слабое представление. И уж вовсе ничего он не знал о культурах Европы и Азии, с которыми ему предстояло проводить параллели.
Это, конечно, несколько обескураживало, но Джоэнис был уверен, что сумеет преодолеть все трудности. Кроме того, он с облегчением заметил, что время занятия истекло.
– Что ж, на сегодня достаточно, – сказал он студентам. – До свидания, или, как говорят полинезийцы, алоха . И ещё раз добро пожаловать в нашу компанию!
С этими словами Джоэнис распустил свой класс. Когда все разошлись, в аудиторию вошел декан Глупс.
– Не вставайте, пожалуйста, – произнес он. – Я к вам, если можно так выразиться, неофициально. Я стоял за дверью и слушал, и, хочу признаться, восхищен вашим подходом. Вы увлекли их, Джоэнис. По чести говоря, я опасался, что вам придется несладко, так как на курс почти целиком записалась наша баскетбольная команда. Но вы продемонстрировали ту самую гибкую твёрдость, которая является вершиной истинной педагогики. Я поздравляю вас и предсказываю вам долгую и блестящую карьеру в нашем университете.
– Благодарю вас, сэр, – ответил Джоэнис.
– Не надо меня благодарить, – мрачно произнес декан Глупс. – Мое последнее предсказание относилось к барон-профессору Мольтке, выдающемуся специалисту в области теории ошибок. Я пророчил ему великое будущее, а через три дня после начала семестра бедняга Мольтке свихнулся и убил пятерых членов университетской футбольной команды. В тот год мы проиграли Амхерсту, и больше я своей интуиции не доверяю. Тем не менее искренне желаю вам удачи, Джоэнис. Я всего лишь простой администратор, однако я хорошо знаю, что мне нравится.
Глупс отрывисто кивнул и покинул аудиторию. Выждав для приличия некоторое время, Джоэнис поспешил в книжную лавку, чтобы приобрести необходимую для курса литературу. К несчастью, она была распродана, и ближайшее поступление ожидалось не раньше чем через неделю.
Джоэнис пошел в свою комнату, лег на постель и погрузился в размышления об интуиции декана Глупса и о сумасшествии, постигшем бедного профессора Мольтке. Он проклинал злую судьбу, позволившую купить книги студентам и обошедшую куда более остро в них нуждающегося преподавателя. А ещё он пытался придумать, что делать на следующем занятии.
Когда пришло время и Джоэнис стал лицом к классу, на него снизошло озарение.
– Сегодня я вас учить не буду. Поступим наоборот – вы будете учить меня. О культуре юго-западной части Тихого океана, как вам, безусловно, известно, распространено множество искаженных представлений. В связи с этим, перед тем как мы начнем формальное изучение предмета, я бы хотел послушать вас. Говорите прямо и открыто, не бойтесь высказывать собственное мнение, даже если вы в чем-то не уверены. Наша цель на данном этапе – со всей откровенностью поделиться своими суждениями, чтобы впоследствии переориентироваться, если, конечно, это будет необходимо. Таким образом, отбросив ложные представления, мы сможем со свежей головой воспринять эту великую культуру, по праву именуемую «мостом между двумя мирами». Надеюсь, вам это предельно ясно. Мисс Хуа, не начнете ли вы нашу дискуссию?
Джоэнису удалось использовать этот прием на протяжении следующих шести занятий и собрать массу противоречивых сведений о Европе, Азии и юго-западной части Тихого океана. Когда студенты интересовались, верно ли то или иное суждение, Джоэнис улыбался и говорил:
– Оставляю за собой право вернуться к этому вопросу позднее. А пока продолжим наше обсуждение.
На седьмом занятии студенты уже больше ничего не смогли ему рассказать. И тогда Джоэнис стал читать лекцию о воздействии электрических трансформаторов на тихоокеанские атоллы. С помощью анекдотов он растянул этот материал на несколько дней. А если студент задавал вопрос, на который Джоэнис не знал ответа, он неизменно говорил: «Прекрасно, Дубоглав! Вы попали в самую суть проблемы. Подготовьте-ка, пожалуйста, самостоятельно ответ к следующему занятию и изложите в письменной форме объёмом, скажем, в пять тысяч слов».
Таким образом Джоэнис отвадил излишне любопытных, особенно из числа игроков в баскетбол, боявшихся перенапрячь пальцы и выбыть из состава команды.
Но даже несмотря на эти уловки, Джоэнис вскоре опять исчерпал материал. В отчаянии он дал контрольную работу, предложив студентам оценить обоснованность ряда своих собственных суждений. Джоэнис со всей честностью пообещал, что результаты контрольной не отразятся на оценках.
Он понятия не имел, что делать дальше. К счастью, подоспели долгожданные учебники, и в распоряжении Джоэниса оказались суббота и воскресенье для их изучения.
Весьма полезной была книга «Острова юго-западной части Тихого океана: мост между двумя мирами», написанная Хуаном Диего Альваресом де лас Вегасом и де Риверой. Автор когда-то был капитаном одного из перевозивших сокровища кораблей испанского флота, базировавшегося на Филиппинах, и, если не считать выпадов против сэра Фрэнсиса Дрейка, давал полную и содержательную информацию.
Равно полезной оказалась книга, озаглавленная «Культура островов юго-западной части Тихого океана: их искусство, наука, музыка, ремёсла, фольклор, нравы, психология и философия, и связь этой культуры с её азиатскими истоками и культурными заимствованиями в Европе». Книга была написана достопочтенным Алланом Флинт-Мутом, Д.К.Б.И. (Дамой-Командором Британской империи), К.Г.Б., Б.Т.Р., бывшим помощником губернатора Фиджи и руководителем карательной экспедиции на Тонга в 1903 году.
С помощью этих книг Джоэнис стал опережать студентов по крайней мере на одно занятие. Если по той или иной причине ему это не удавалось, он всегда мог дать контрольную работу по пройденному материалу. Но лучше всего было то, что высокая очкастая мисс Хуа вызвалась проверять контрольные работы. Джоэнис испытывал глубокую признательность к преданной науке девушке, освободившей его от утомительнейших и скучнейших педагогических трудов.
Жизнь вошла в спокойное русло. Джоэнис читал лекции и устраивал контрольные работы, а мисс Хуа правила и ставила оценки. Студенты быстро усваивали материал, писали контрольные работы и с лёгким сердцем забывали пройденное. Как и прочие молодые, здоровые организмы, они быстро освобождались от всего вредного, раздражающего или просто надоедливого. Разумеется, они освобождались и от всего полезного, стимулирующего мысль или дающего пищу для размышлений. Об этом, возможно, стоило бы пожалеть, но такова уж неизбежная сторона процесса образования, с которой должен свыкнуться всякий преподаватель. Как сказал Птолемей с кафедры математики: «Ценность университетского образования заключается в том, что оно приближает молодежь к знаниям. Студента, проживающего в удобно расположенном общежитии, отделяют лишь тридцать ярдов от Библиотеки, менее пятидесяти ярдов от Лаборатории физики и всего-навсего десять ярдов от Лаборатории химии. Я полагаю, что все мы можем по праву этим гордиться».
Однако возможностями, которые давал университет, в первую очередь пользовались всё-таки преподаватели, соблюдавшие, правда, осмотрительность. Университетский врач строжайшим образом предупредил их об опасности злоупотребления знаниями и лично отмеривал им еженедельные дозы информации. Увы, несмотря на все предосторожности, несчастные случаи тем не менее происходили. Старый Джефрард получил шок, когда читал в оригинале «Сатирикон», полагая, что это папская энциклика. Потребовались две недели отдыха, прежде чем он окончательно пришел в себя. А Девлин, самый молодой профессор английского языка, перенес частичную потерю памяти, когда, прочитав «Моби Дика», обнаружил, что не в состоянии дать сколько-нибудь логичную и здравую религиозную интерпретацию этого труда.
Таковы были опасности, свойственные их профессии, однако преподаватели не только не боялись их, но даже гордились ими. Как сказал Хенли с кафедры антропологии: «Землекопы рискуют быть засыпанными мокрым песком; мы рискуем жизнью, зарываясь в старые книги».
Хенли изучал землекопов в полевых условиях и знал, что говорит.
Студенты, за редким исключением, не подвергались подобным опасностям. Они вели жизнь, резко отличавшуюся от жизни профессорско-преподавательского состава. Некоторые из более молодых сохранили ножи и велосипедные цепи, оставшиеся со школьных дней, и по вечерам выходили на улицу в поисках подозрительных личностей. Другие, как правило, проводили время в оргиях, вследствие чего в Зале Свободы приходилось еженедельно устраивать судебные заседания. Кое-кто увлекался спортом. Например, баскетболистов днём и ночью можно было видеть на тренировках, где они бросали мячи с механической регулярностью промышленных роботов.
И наконец, были такие, кто проявлял рано пробудившийся интерес к политике. Эти, как их называли, интеллектуалы стояли на либеральных или консервативных позициях, в зависимости от воспитания и темперамента. Именно университетские консерваторы едва не добились успеха, выдвинув Джона Смита на пост президента Соединенных Штатов во время последних выборов. То обстоятельство, что Смит был мёртв вот уже двадцать лет, ничуть не охлаждало их пыла; напротив, многие считали это важнейшим достоинством кандидата.
Они непременно победили бы, если бы большинство избирателей не опасалось создания прецедента. Этим страхом умело воспользовались либералы. Они заявили: «Мы не возражаем против Джона Смита, да упокоится его душа в мире; возможно, он явился бы украшением Белого дома. Но подумайте, что произойдёт, если в неопределённом будущем президентское кресло займет недостойный  покойник?»
Этот аргумент решил дело.
Либералы из студентов, однако, оставляли разговоры старшим. Сами они предпочитали посещать специальные занятия по партизанским методам ведения войны, изготовлению бомб и применению огнестрельного оружия. Как они частенько поговаривали: «Недостаточно просто реагировать на происки красных. Мы должны копировать их методы, особенно в области пропаганды, внедрения в ряды, свержения режима и политического контроля».
Университетские консерваторы, уступившие победу на выборах либералам, делали вид, что в мире ничего не изменилось с тех пор, как генерал Паттон разбил персов в 1945 году. Они частенько посиживали в пивных и распевали «Сагу о побережье Омахи». Самые эрудированные могли исполнить её в оригинале на древнегреческом.

Джоэнис продолжал преподавать культуру островов юго-западной части Тихого океана и наслаждался университетской обстановкой. Постепенно коллеги стали принимать его как своего. Хотя сперва, конечно, были некоторые возражения.
Ловимомент, кафедра английского языка: «Боюсь, Джоэнис не воспринимает “Моби Дика” как составную часть культуры юго-западной части Тихого океана. Странно».
Блейк, кафедра физики: «На мой взгляд, большим упущением с его стороны является то, что он не подчеркивает полное отсутствие влияния современной квантовой теории на жизнь островитян. Это наводит меня на кое-какие мысли».
Хойтберн, кафедра музыки: «Как я понимаю, он совсем не освещает важнейшую роль псалмов в народной музыке того района. Но это, в конце концов, его курс».
Шан Ли, кафедра французского языка: «Насколько мне известно, Джоэнис не посчитал нужным отметить вторичное и третичное влияние французского языка на технику транспозиции временных форм глагола в языках юго-западной части Тихого океана. Я, разумеется, всего лишь простой лингвист, но, по-моему, это весьма существенно».
Были и другие нарекания – со стороны профессоров, которые считали, что Джоэнис исказил или вообще игнорировал их специальности. Подобные трения, вполне возможно, могли бы привести со временем к натянутости в отношениях. Однако решающую роль сыграли слова Джефрарда с кафедры античности.
Этот великий старец, поразмыслив несколько недель над существом вопроса, заявил: «Вы, наверное, смотрите свысока на такую старую перечницу, как я? Но, черт побери, я думаю, что он мировой парень!»
Сердечный отзыв Джефрарда сослужил Джоэнису добрую службу. Профессора стали менее отчужденными и выказывали чуть ли не дружеское расположение. Все чаще Джоэниса приглашали на вечеринки и приемы в домах коллег. Вскоре его сомнительное амплуа приглашённого преподавателя было почти забыто, и он, как равный, вошел в жизнь УССВ.
Авторитет Джоэниса достиг апогея после завершения весенних студенческих соревнований. Именно тогда, на вечеринке по случаю начала каникул, профессора Харрис и Свободмен пригласили Джоэниса предпринять с ними и их друзьями ночное путешествие в одно местечко высоко в Адирондакских горах.

9. Необходимость утопии

(Следующие четыре истории о приключениях Джоэниса в Утопии рассказаны Телеу с Хуахине) 
Рано утром в субботу Джоэнис и несколько коллег-профессоров сели в старенький автомобиль Свободмена и направились в общину Благождания в горах Адирондака. Как выяснил Джоэнис, посёлок Благождание, возведённый с помощью Университета, населяли исключительно идеалисты, отрешившиеся от всего земного с целью служить грядущим поколениям. Создание общины являлось экспериментом, причем с далеко идущими замыслами. Его целью было ни много ни мало как смоделировать для мира идеальное общество. В сущности, Благождание задумывалось как практически реализуемая Утопия.
– Я полагаю, – сказал Харрис с кафедры политических наук, – что необходимость такой утопии налицо. Вы много ездили, Джоэнис, и собственными глазами видели упадок нашего общества и безразличие людей.
– Я заметил нечто подобное, – согласился Джоэнис.
– Причины этого явления весьма сложны, – продолжал Харрис. – На наш взгляд, истоки кроются в добровольном отчуждении личности, в уходе от проблем реальности. Это, разумеется, есть составляющая любого сумасшествия: бегство, безучастие и создание вымышленной жизни, приносящей куда больше удовлетворения, чем реальный окружающий мир.
– Мы, участники благожданского эксперимента, – подхватил Свободмен, – считаем, что это болезнь общества, а потому она может быть излечена лишь социальными методами.
– Более того, – сказал Харрис, – наше время ограничено. Вы убедились, Джоэнис, как быстро всё приходит в упадок. Закон выродился в фарс, наказание потеряло всякое значение, а вознаграждения мы предложить не можем. Религия проповедует устаревшие ценности людям, балансирующим между апатией и безумием. Философия выдвигает доктрины, понять которые в состоянии только философы. Психология силится определить правильный тип поведения, исходя из стандартов, которые потеряли всякий смысл пятьдесят лет назад. Экономика требует бесконечного развития всех сфер производственной деятельности, чтобы угнаться за безудержным темпом рождаемости. Естественные науки дают нам возможность обеспечить это развитие таким образом, что скоро на каждом квадратном футе земли будет стоять по стенающему человеку. Моя собственная область – политика – не предлагает ничего лучшего, чем жонглирование этими гигантскими силами, – пока всё не рухнет или не взорвется.
– И не думайте, – продолжил Свободмен, – что мы снимаем с себя ответственность за происходящее. Хотя считается, что ученые знают больше, чем обычные люди, мы, как правило, предпочитаем сторониться общественной жизни. Практичные, напористые типы всегда пугают нас; а именно они привели мир к такому положению.
– Отчуждённость – не единственный наш недостаток, – сказал Хенли с кафедры антропологии. – Позвольте мне указать, что учили мы плохо! Редкие многообещающие студенты становились, в свою очередь, преподавателями и тем самым изолировались. Остальные попросту высиживали наши нагоняющие сон лекции, стремясь поскорее получить диплом и занять свое место в сумасшедшем мире. Мы не пробились к ним, Джоэнис, не тронули их души и не научили их думать.
– Фактически, – вставил Блейк с кафедры физики, – мы сделали совершенно противоположное. Мы ухитрились привить большинству наших студентов явную ненависть к мышлению. Они научились с величайшим подозрением относиться к культуре, игнорировать этику, а науку рассматривать лишь как средство обогащения. Вот за что мы несём ответственность, и здесь мы потерпели поражение, а результат этого поражения – весь окружающий мир.
Долгое время профессора молчали. Затем Харрис подытожил:
– Таковы наши проблемы. Но, кажется, мы очнулись от продолжительного сна. Мы принялись за дело и создали Благождание. Надеюсь, что не слишком поздно.
Джоэнису очень хотелось подробнее расспросить об общине, призванной разрешить столь важные задачи. Однако профессора отказывались вести разговор на эту тему.
– Скоро вы сами увидите Благождание, – сказал Свободмен. – И сможете судить на основе фактов, а не наших слов.
– Нужно добавить, – заметил Блейк, – что вам не следует разочаровываться, если некоторые воплощенные в Благождании идеи не так уж и новы. То есть, выражаясь иначе, не судите чересчур строго, если теоретическая база, определяющая там образ жизни, окажется в некоторых своих моментах известной и старомодной. В конце концов, мы строили нашу общину не ради новизны.
– С другой стороны, – сказал Дальтон с кафедры химии, – не следует осуждать и те её черты, которые покажутся новыми и необычными. Необходимо было смело экспериментировать, чтобы воспользоваться позитивным наследием прошлого. А готовность применять многообещающие новые комбинации в социальной структуре придаёт нашей работе величайшую теоретическую и практическую ценность.
Другие профессора тоже хотели внести некоторые пояснения, но Свободмен попросил их воздержаться от высказываний, чтобы Джоэнис мог составить собственное мнение.
Лишь неугомонный Блейк счёл своим долгом сказать:
– Как бы вы ни отнеслись к нашему эксперименту, Джоэнис, Благождание вас многим удивит.
Профессора дружно рассмеялись и затем предались молчанию. Теперь Джоэнису больше, чем когда-либо, хотелось увидеть плоды их труда, и нетерпение его все росло.
Наконец они въехали в горы. Старенький автомобиль Свободмена жалобно скрипел на резких поворотах, преодолевая крутизну Адирондака. Блейк коснулся плеча Джоэниса и указал рукой вперёд. Джоэнис увидел высокую, покрытую зеленью гору, стоящую несколько особняком. Это и было Благождание.

КАК РАБОТАЕТ УТОПИЯ 

Автомобильчик Свободмена с трудом тащился по наезженной колее, ведущей вверх по склону горы Благождания. Дорога упиралась в бревенчатый барьер. Там они вышли из машины и последовали далее пешком, сперва по узкой грязной дорожке, потом по тропинке через лес, поднимаясь все выше по склону.
Профессора порядком запыхались, когда наконец их встретили двое мужчин из Благождания. Незнакомцы были одеты в оленьи шкуры, каждый нёс лук и колчан со стрелами. Тела их покрывал красноватый загар, а сами мужчины, казалось, источали здоровье и энергию и разительно отличались от сутулых, бледных и узкоплечих профессоров.
Свободмен представил их гостю.
– Это Ку-ку, – сказал он, указав на более крупного из мужчин. – Ку-ку – глава общины. Рядом с ним Пушка, непревзойденный следопыт.
Ку-ку обратился к профессорам на незнакомом Джоэнису языке.
– Здоровается, – прошептал Дальтон.
Пушка что-то добавил.
– Он говорит, что в этом месяце много хорошей пищи, – перевёл Блейк. – И просит нас следовать за ним в поселок.
– На каком языке они разговаривают? – поинтересовался Джоэнис.
– На благожданском, – ответил профессор Вишну с кафедры санскрита. – Это искусственный язык, созданный нами специально для общины по крайне важным соображениям.
– Мы осознаём, – сказал Свободмен, – что свойства языка в какой-то мере формируют мыслительный процесс и отражают этнические и классовые черты. По этой и другим причинам мы сочли создание нового языка для Благождания абсолютно необходимым.
– Пришлось попотеть, – погрузившись в воспоминания, улыбнулся Блейк.
– Некоторые из нас добивались предельной простоты, – сказал Хенли с кафедры антропологии. – Мы искали способ общения посредством серии односложных сочетаний звуков, наподобие хрюканья, ожидая, что такой язык послужит естественной уздой для дерзких и часто разрушительных мыслей.
– Другие, – продолжил Чандлер, представитель кафедры философии, – хотели создать язык невероятной сложности, со многими уровнями абстрагирования. Мы считали, что это послужит той же цели, но скорее будет отвечать человеческим запросам.
– У нас были великолепные баталии по этому поводу! – воскликнул Дальтон.
– В конце концов, – подхватил Свободмен, – мы решили создать язык, в котором частота гласных примерно соответствует их частоте в англосаксонском. Кафедре французского это, разумеется, не понравилось. Они хотели взять за образец древнепровансальский язык, но мы их забаллотировали.
– Всё же они оказали определенное влияние, – заметил профессор Вишну. – Сохранив англосаксонскую частоту гласных, мы взяли древнепровансальское произношение и решительно отмели всё индоевропейское в создании корней.
– Труд грандиозный, – отметил Дальтон. – Слава богу, с нами была мисс Хуа, которая проделала черновую работу. Какая досада, что девушка так уродлива!
– Наше первое поколение благожданцев двуязычно, – сказал Свободмен. – Но их дети, или дети их детей, будут говорить только на благожданском. Я надеюсь дожить до этого дня. Однако влияние нового языка на образ жизни общины заметно уже сейчас.
– Только посудите, – указал Блейк. – В благожданском языке нет таких слов, как «гомосексуализм», «кровосмешение», «насилие» или «убийство».
Заговорил Ку-ку, на английском:
– Мы называем их «всёнетаки», то есть «вещи-которые-нельзя-называть».
– По-моему, это достаточно наглядно демонстрирует, – вставил Дальтон, – чего можно достичь с помощью семантики.
Ку-ку и Пушка повели гостей к Благожданию, и остаток дня Джоэнис посвятил изучению поселка.
Он увидел, что дома построены из берёзовых ветвей и коры. Женщины готовили пищу на открытых очагах, пряли пряжу из овечьей шерсти, ухаживали за овцами и заботились о детях. Мужчины трудились на полях, распахивая землю самодельными деревянными плугами. Другие охотились в густых лесах или ловили рыбу в ледяных ручьях Адирондака, принося домой оленей, зайцев и форель для всей общины.
Во всем Благождании не оказалось ни одной вещи, изготовленной с помощью машин. Каждый инструмент был сделан местными умельцами. Даже ножи для свежевания туш изготовлялись вручную из железа, добытого здесь же, в Благождании. А без того, что не могли сделать собственноручно, благожданцы обходились.
Джоэнис до темноты знакомился с общиной и очень положительно отозвался об экономической независимости поселенцев, их старательности и явной удовлетворенности своим положением. Как ни странно, сопровождавший его профессор Харрис смутился и стал извиняться.
– Вы должны понять, что это лишь внешняя сторона Благождания. Вам, должно быть, представляется, что перед вами – очередной скучный эксперимент по воплощению пасторального уклада жизни.
Джоэнис никогда не слыхал ни о каких экспериментах по воплощению пасторальной жизни и честно заявил, что всё увиденное производит приятное впечатление.
– Вероятно, – со вздохом сказал Харрис. – Дело в том, что подобных попыток было предпринято бесчисленное множество. Многие хорошо начинали, но мало кто хорошо заканчивал. Пасторальная жизнь, безусловно, обладает привлекательными чертами, особенно если её ведут образованные, целеустремлённые и преданные высоким идеалам люди. Увы, как правило, она кончается разочарованием, цинизмом и отрешением.
– И Благождание обречено на ту же участь? – спросил Джоэнис.
– Думаем, что нет, – ответил Харрис. – Надеюсь, мы сделали правильные выводы из предыдущих неудач. Изучив все эксперименты в области утопии, имевшие место в прошлом, мы смогли встроить в нашу общину кое-какие предохранительные механизмы. В должное время вы их увидите.

Вечером Джоэнис съел весьма простой и довольно неаппетитный ужин, состоявший из молока, сыра, хлеба грубого помола и винограда. Затем его привели в Хайерогу  – место совершения культовых обрядов, а именно на поляну в лесу, где днём жители общины поклонялись Солнцу, а ночью – Луне.
– Религия оказалась для нас крепким орешком, – прошептал Хенли на ухо Джоэнису, в то время как толпа людей распростёрлась на земле в бледном лунном свете. – Мы не хотели использовать ничего, связанного с иудейско-христианскими традициями. В равной мере не подходили нам индуизм или буддизм. Подняв и изучив огромный материал, мы убедились, что нам вообще мало что подходит. Кое-кто склонялся к божествам Т’иеле юго-восточного Занзибара. Другие высказывались в пользу старца Дхавагна, которому поклонялась малоизвестная боковая ветвь рода Черных Таи. В конце концов мы сошлись на культе Луны и Солнца. С одной стороны, он имеет богатое прошлое, а с другой стороны, мы могли представить его властям штата Нью-Йорк как форму примитивного христианства,
– А это имело значение? – спросил Джоэнис.
– Колоссальное! Вы просто не поверите, как трудно добиться разрешения на подобное начинание. Нужно было доказать, что наше поселение не выходит за рамки свободного предпринимательства. Это представляло определённую сложность, поскольку члены общины всем владеют в равной степени. К счастью, в то время у нас преподавал логику Грегориас; он-то и убедил местные власти.
Молящиеся тем временем раскачивались и стенали. Вперёд выступил старец, лицо которого было вымазано жёлтой глиной, и начал монотонно распевать на благожданском языке.
– О чем он? – поинтересовался Джоэнис.
– Он возносит особенно прекрасную молитву, переработанную Джефрардом из пиндарической оды, – пояснил Хенли. – В этой её части говорится:

О Луна, одетая скромно в тончайшую паутинку,
Ступающая походкой нежной среди вершин деревьев твоего народа,
Скользящая украдкой за Акрополем в страхе перед своим любовником неистовым – Солнцем,
Затем касающаяся росистыми перстами беломраморного Парфенона,
Тебе мы поем эту песнь.
Алкая любовного твоего заступничества
Перед угрозой часов, во тьму облачённых,
И защиты твоей на короткую ночь
От Зверя всего подлунного мира.

– В самом деле, очаровательно, – одобрил Джоэнис. – А что значат те строки об Акрополе и Парфеноне?
– Честно говоря, – признался Харрис, – я и сам не уверен в уместности этой части текста. Но на нём настаивала кафедра классики. А так как кафедры экономики, антропологии, физики и химии уже приняли большинство решений, мы позволили им оставить свой Парфенон. В конце концов, в совместных начинаниях уступки неизбежны.
Джоэнис кивнул.
– А что значит «угроза часов, во тьму облачённых», и «Зверь всего подлунного мира»?
Харрис подмигнул.
– Страх необходим, – сказал он.

Джоэниса расположили на ночь в маленькой хижине, построенной без единого гвоздя. Ложе из сосновых веток было восхитительно спартанским, но чрезвычайно неудобным. Он исхитрился принять наименее болезненную позу и задремал.
Его пробудило прикосновение чьей-то руки, Он открыл глаза и увидел молодую женщину поразительной красоты, склонившуюся над ним с нежной улыбкой. Джоэнис вначале очень смутился, не столько за себя, сколько за женщину, которая, как он опасался, ошиблась хижиной. Но она сразу дала понять, что никакой ошибки не произошло.
– Меня зовут Лака. Я жена Кора, руководителя Ассоциации Молодых Солнцепоклонников, и пришла сюда, чтобы провести с вами ночь и сделать всё возможное, дабы усладить ваше пребывание здесь.
– Благодарю, – молвил Джоэнис. – А ваш муж знает об этом?
– Что знает или не знает мой муж, не имеет никакого значения, – сказала Лака. – Кор – религиозный человек и предан обычаям Благождания. Существует определённый обычай, и наша религиозная обязанность доставлять таким образом удовольствие гостю. Разве профессор Хенли не объяснил вам?
Джоэнис ответил, что профессор Хенли не обмолвился ни словом.
– Значит, он решил немного пошутить. Именно профессор Хенли предложил нам этот обычай, позаимствовав его из какой-то книги.
– Понятия не имел, – сказал Джоэнис, отодвигаясь в сторону, когда Лака легла рядом с ним на сосновые ветки.
– Я слышала, что профессор Хенли весьма энергично настаивал на этом пункте, – продолжала Лака. – Он встретил некоторое сопротивление со стороны кафедры науки. Но Хенли указал, что если люди нуждаются в религии, значит, они нуждаются в обычаях и традициях; а традиции и обычаи должен выбирать специалист. В конечном счете его точка зрения восторжествовала.
– Понимаю, – проговорил Джоэнис. – А что, Хенли выбирал и другие обычаи вроде этого?
– Ну, у нас есть сатурналии, и вакханалии, и Элевсинские мистерии, и праздник Диониса, и День Основателя, и Весенний и Осенний обряды плодородия, и Прославление Адониса, и…
Тут Джоэнис прервал Лаку, заметив, что на Горе Благождания, как ему кажется, немало праздников.
– Да, – подтвердила Лака. – Поэтому у нас, женщин, всегда полно хлопот. Мы к этому привыкли, зато с мужчинами не всё так просто. Они обожают праздники, но злятся и ревнуют, когда развлекаются их жены.
– Что они тогда делают? – поинтересовался Джоэнис.
– Следуют совету доктора Кольчуга с кафедры психологии. Они пробегают рекомендованную дистанцию длиной в три мили по густым зарослям кустарника, затем ныряют в холодный ручей и проплывают сто ярдов, а потом бьют по мешку, сшитому из оленьей шкуры, до полного изнеможения. Полное изнеможение, как учит нас доктор Кольчуг, всегда сопровождается временным притуплением эмоций.
– Ну и как, помогает предписание доктора? – спросил Джоэнис.
– До сих пор неудач не было. Если лечение не оказывает действия с первого раза, мужчина должен просто повторить все сначала, и столько раз, сколько потребуется. От этого, помимо всего, повышается мышечный тонус.
– Весьма любопытно, – молвил Джоэнис.
Лежа рядом с Лакой, он внезапно обнаружил, что потерял всякий интерес к продолжению этой антропологической дискуссии. На какое-то мгновение он предположил, не достойно ли порицания то, что Хенли установил здесь порядки в соответствии со своими вкусами; но потом Джоэнис вспомнил, что порядок в обществе всегда определяется мужчинами, а вкусы Хенли не хуже тех, о которых он кое-что слышал, и уж во всяком случае лучше, чем многие другие. Решив больше не предаваться абстрактным размышлениям, Джоэнис протянул руку и коснулся тёмных волос Лаки.
Девушка отпрянула, невольно вздрогнув.
– Что случилось? – спросил Джоэнис. – Тебе неприятно?
– Не в этом дело, – ответила Лака. – Беда в том, что я вообще терпеть не могу, когда меня касаются. Поверьте, это никак не связано с вами. Просто у меня такой характер.
– Поразительно! – удивился Джоэнис. – И всё же ты без колебаний пришла в общину и остаёшься в ней по доброй воле?
– Да, это правда, – сказала Лака. – Парадоксально, но многие цивилизованные люди, которых влечет примитивная жизнь, с отвращением относятся к так называемым плотским утехам, в изрядной степени возбуждающим научный интерес профессоров. Взять, к примеру, меня – типичный случай. Я горячо люблю горы и луга, наслаждаюсь простым физическим трудом, рыбной ловлей и охотой. И ради этого я согласна сдерживать свою неприязнь к половым отношениям.
Джоэнис нашел это любопытным и отметил про себя, какие трудности встают перед теми, кто выбирает людей для заселения Утопии. Его мысли были прерваны Лакой, которая взяла себя в руки: справившись с чувствами, она обняла Джоэниса за шею и притянула к себе.
Но теперь у Джоэниса пропало влечение к ней, во всяком случае, его было не больше, чем к дереву или облачку.
– Нет, Лака, я не хочу идти против твоих естественных склонностей, – сказал он и мягко отвел её руки.
– Вы должны! – вскричала она. – Таков обычай!
– Поскольку я не являюсь членом общины, я не обязан следовать её обычаям.
– Пожалуй, верно, – согласилась Лака. – И все же прочие профессора следуют этому обычаю, а о том, хороший он или плохой, спорят позже, при свете дня.
Эти слова нисколько не тронули Джоэниса.
– Что они там делают – это их частное дело, – заметил он.
– Я сама виновата, – сокрушённо молвила Лака. – Мне надо научиться лучше владеть собой. Если бы вы только знали, как я молю о самоконтроле!
– Нисколько не сомневаюсь, – заверил Джоэнис. – Главное, ты предложила мне совершить этот акт гостеприимства, и дух обычая, таким образом, сохранен. Помни об этом, Лака, и смело возвращайся к своему мужу.
– Мне стыдно, – призналась Лака. – Другие женщины узнают, что что-то пошло не так, раз я вернулась до наступления утра, и начнут надо мной смеяться. Да и муж мой будет недоволен.
– Разве он не ревнует и не жаждет мщения в подобных случаях?
– Разумеется, – ответила Лака. – Иначе какой бы он был мужчина? Но он глубоко уважает процесс учения и свято верит в традиции Благождания. Потому и настаивает, чтобы я принимала участие в подобных обрядах, хотя это разрывает его сердце.
– Должно быть, он очень несчастный человек, – произнес Джоэнис.
– Ошибаетесь, мой муж – один из самых счастливых людей в нашей общине. Он считает, что истинное счастье – духовное, а истинная духовность может быть достигнута лишь через боль. Страдания приносят ему счастье, – так, во всяком случае, он мне говорит. Мой муж следует предписаниям доктора Кольчуга каждый день и стал лучшим бегуном и пловцом в Благождании.
Джоэнис очень не хотел причинять боль мужу Лаки, даже если она и приносит ему счастье. И не хотел причинять боль Лаке, отправляя её домой. Но также он не хотел причинять боль себе, соглашаясь на то, что ему неприятно. Положение было безвыходным, и Джоэнис велел Лаке лечь спать в углу хижины. Такое решение, во всяком случае, спасет её от осрамления перед женщинами.
Лака послушно поцеловала его в лоб холодными губами, затем свернулась калачиком на сосновых ветках и заснула. Джоэнис долго не мог успокоиться, но наконец и он задремал.
Однако события этой ночи ещё не закончились. Под утро Джоэнис внезапно проснулся, напряженный и испуганный, не имея понятия, что его разбудило. Луна зашла, и вокруг царила кромешная тьма. Затихли кузнечики, замерли ночные птицы и мелкие лесные зверьки.
Джоэнис почувствовал, как по спине у него пробежали мурашки. Он повернулся к двери в полной уверенности, что пришёл муж Лаки, чтобы убить его: он и так всю ночь мучился от страха, мало веря в действенность предписаний доктора Кольчуга.
И вдруг он понял, что вовсе не разгневанный муж вогнал всё живое в оцепенение. Ибо услышал наводящий ужас яростный рёв, на какой не способен ни один человек. Рёв так же неожиданно прекратился, и Джоэнис уловил в зарослях перед хижиной движение некоего огромного существа.
– Что это? – выдавил он.
Лака вскочила на ноги и повисла на Джоэнисе, словно её разом покинули все силы.
– Зверь, – прошептала она.
– Я считал, что это выдумки! – воскликнул Джоэнис.
– На Горе Благождания нет никаких выдумок, – сказала Лака. – Мы поклоняемся Солнцу и Луне, которые существуют реально. И страшимся Зверя, который не менее реален, чем бурундук. Иногда нам удается умилостивить Зверя, а иногда отвлечь. Однако сегодня ночью он явился убивать.
Джоэнису не пришлось больше сомневаться: огромных размеров туша навалилась на стену хижины. И хотя стена была сложена из толстых брёвен, скреплённых ремнями и колышками, она рассыпалась под натиском звериного тела. Джоэнис оказался лицом к лицу со Зверем.

ЗВЕРЬ УТОПИИ 

Ничего подобного Джоэнис прежде не видывал. Спереди Зверь напоминал тигра, если не считать того, что его массивная голова была чёрной, а не жёлто-полосатой. Средняя часть его тела смахивала на птицу, ибо прямо за плечами росли рудиментарные крылышки. Сзади Зверь походил на змею, так как обладал хвостом в два раза длиннее всего туловища и толщиной в человеческое бедро, покрытым иглами и чешуей.
Все это Джоэнис увидел в долю секунды, настолько сильно облик Зверя отпечатался в его сознании. Когда Зверь присел перед прыжком, Джоэнис схватил обмякшую Лаку и бросился из хижины. Зверь погнался за ними не сразу, а задержался на несколько минут, чтобы с садистским удовольствием закончить разрушение хижины.
Джоэнису удалось догнать группу охотников. Эти люди, которых возглавлял Ку-ку, держали наготове копья и стрелы, чтобы отразить нападение Зверя.
Рядом стояли шаман поселения и два его помощника. Старое морщинистое лицо шамана было раскрашено охрой и синей краской. В правой руке он держал череп, а левой рукой лихорадочно копался в груде колдовских ингредиентов, В то же время он не переставал ругать своих помощников.
– Идиоты! – орал шаман. – Преступно бестолковые дураки! Где мох с головы мертвеца?!
– Под вашей левой ногой, сэр, – ответил один из помощников.
– Хорошенькое нашли место! – не унимался шаман. – Давай сюда… Так, а где нитка с красного савана?
– В вашем мешке, сэр, – указал другой помощник.
Шаман выхватил её и продел сквозь глазницы черепа. Потом заткнул мхом мертвеца носовые отверстия черепа и повернулся к помощникам.
– Тебя, Хуанг, я посылал читать по звездам; а тебе, Поллито, я велел узнать, что наказывает нам Священный Золотой Олень. Скажите мне без промедления, чего хотят от нас боги, чтобы остановить Зверя?
– Звезды приказали нам повязать розмарин против движения Солнца, – сказал Хуанг.
Шаман выхватил из груды колдовских ингредиентов веточку розмарина, обвязал её вокруг черепа и трижды повернул этот венец против движения Солнца.
– Священный Золотой Олень велел нам дать черепу понюшку табака, и этого, он сказал, хватит пока, – произнес Поллито.
– Избавь меня от своих дебильных рифм, – огрызнулся шаман. – Да подай-ка скорее понюшку.
– У меня её нет, сэр.
– А где же она?
– Несколько ранее, сэр, вы сказали, что положили понюшку в надежное место.
– Естественно! Но в какое  надежное место?! – завопил шаман, лихорадочно копаясь в колдовских ингредиентах.
– Может быть, в Алтарь Преисподни? – предположил Хуанг.
– Может быть, в Волшебное Хранилище? – предположил Поллито.
– Нет, что-то не похоже… – пробормотал шаман. – Надо подумать…
Зверь, однако, не дал им времени для размышлений. Он выбрался из развалин хижины и помчался на охотников. Стрелы и копья взвились в воздух и, гудя, как злые шершни, понеслись ему навстречу. Увы, они оказались бесполезны. Даже не заметив их, Зверь налетел на охотников. Шаман с помощниками схватили свое имущество и бросились к лесу. Охотники последовали за ними, но Ку-ку и двое других были убиты,
Джоэнис последовал за охотниками, и страх придал его ногам силу. Наконец он добежал до поляны в лесу, в центре которой стоял древний каменный алтарь. Там уже были шаман и его помощники, а за ними расположились трясущиеся от страха охотники. Из леса доносился рев приближающегося Зверя.
Шаман лихорадочно ощупывал руками землю вокруг алтаря, приговаривая:
– Я почти уверен, что положил понюшку куда-то сюда. Я был здесь утром, чтобы испросить особого благословения Солнца на сегодняшний день. Поллито, ты не помнишь, что я тогда делал?
– Меня здесь не было, – сказал Поллито. – Вы предупредили, что идете совершать тайный обряд и что наше присутствие запрещено.
– Конечно, запрещено, – пробормотал шаман, отчаянно разрывая землю палкой. – Но разве вы не подсматривали?
– Нам такое и в голову прийти не могло, – ответил Хуанг.
– Распроклятые бездеятельные кретины! – воскликнул шаман. – Как вы думаете стать шаманами, если не будете подсматривать за мной при каждой возможности?!
На краю поляны, не далее чем в пятидесяти ярдах, появился Зверь. В этот момент шаман наклонился, затем выпрямился и поднял в воздух маленький мешочек, сшитый из оленьей шкуры.
– Конечно же, он здесь! – закричал шаман. – Как раз под священным початком кукурузы, куда я закопал его утром. Может быть, кто-нибудь из вас, неуклюжие тупицы, подаст мне ещё одну нитку с савана?
Поллито уже протягивал её. С необыкновенной ловкостью шаман привязал мешочек к нижней части черепа и трижды прокрутил всю конструкцию против движения Солнца. Затем он взвесил череп в руке и сказал:
– Не забыл ли я чего-нибудь? Нет, вроде не забыл. А теперь, увальни, смотрите, как вершится чудо.
Держа череп двумя руками, шаман пошел на Зверя. Джоэнис, охотники и два помощника шамана, разинув рты, смотрели, как чудовище зловеще проскребло лапами, вырыв канаву глубиной в три фута, и начало угрожающе надвигаться на шамана.
Старик приближался к Зверю без следа страха на лице. В последний момент он швырнул череп прямо в грудь Зверя. Удар показался Джоэнису совсем слабым; тем не менее Зверь издал оглушающий рёв боли и умчался в лес.

Охотники были чересчур усталыми, чтобы отпраздновать поражение Зверя, поэтому все молча разошлись по хижинам.
Шаман обратился к помощникам:
– Надеюсь, у вас хватило ума кое-чему научиться. Когда требуется черепной экзорцизм, специально подготовленный череп, или ахарбитус , должен ударить Зверя в грудь. Попадание в любое другое место лишь растравливает чудовище. Завтра мы будем изучать экзорцизм трех тел, для чего существует очень красивый ритуал.
И шаман удалился.
Джоэнис поднял бесчувственную Лаку и отнес её в свою хижину, точнее, в то, что от хижины осталось. Как только дверь за ним закрылась, Лака пришла в себя и стала безудержно целовать Джоэниса. Он оттолкнул её, прося не насиловать себя и не возбуждать его понапрасну. Но Лака заявила, что она теперь совсем другой человек, пусть даже временно. Вид Зверя, сказала она, и проявленная Джоэнисом храбрость при её спасении потрясли её до глубины души. Кроме того, гибель несчастного Ку-ку убедила её в том, что в быстротечной жизни надо ценить острые ощущения.
Джоэнис сомневался, что дело именно в этом, однако нельзя было отрицать, что Лака переменилась. Глаза её сверкнули; она прыгнула на Джоэниса, точно Зверь, и повалила его на ложе из сосновых веток.
Джоэнис понял, что, как ни мало он разбирается в мужчинах, в женщинах он разбирается ещё меньше. Мерзкие сучья больно кололи его в спину. Но вскоре он забыл и о скудности своих познаний, и о боли. И то, и другое потеряло всякое значение, и он не думал о них, пока не забрезжил рассвет и выскользнувшая из хижины Лака направилась к себе домой.

НЕОБХОДИМОСТЬ ЗВЕРЯ УТОПИИ 

Утром Джоэнис встретился со своими коллегами из Университета и рассказал про ночное событие. Он выразил негодование по поводу того, что его не предупредили о Звере.
– Мой дорогой Джоэнис! – воскликнул профессор Хенли. – Мы хотели, чтобы вы составили непредвзятое мнение об этом важном аспекте Благождания.
– Даже если бы за эту непредвзятость мне пришлось заплатить жизнью? – сердито спросил Джоэнис.
– Вы не подвергались ни малейшей опасности, – заверил его профессор Чандлер. – Зверь никогда не нападает на лиц, связанных с Университетом.
– Но мне казалось, что он явно собирается убить меня, – сказал Джоэнис.
– Вот именно что казалось , – подчеркнул Свободмен. – На самом деле он всего лишь пытался добраться до Лаки, которая, будучи благожданкой, служит подходящей жертвой для Зверя. На худой конец, он слегка бы вас помял, вырывая девушку из ваших рук, этим бы всё и ограничилось.
Джоэнис испытал некоторое разочарование, когда узнал, что пережитая ночью страшная опасность оказалась чуть ли не воображаемой. Чтобы скрыть смущение, он спросил:
– Что это за создание и к какому виду оно относится?
Джефрард с кафедры античности важно откашлялся и произнес:
– Зверь, которого вы видели прошлой ночью, уникален. Его ни в коем случае не следует путать ни с Поисковым Зверем, которого преследовал сэр Пелинор, ни с Чудовищами из Книги Откровений. Благожданский Зверь скорее близок Опиникусу, который, судя по известным нам древним источникам, являлся отчасти верблюдом, отчасти драконом и отчасти львом, хотя мы и не знаем, в каких пропорциях. И даже это сходство весьма поверхностно. Как я говорил, наш Зверь уникален.
– Откуда он взялся? – спросил Джоэнис.
Профессора переглянулись и захихикали, словно нашкодившие дети. Затем Блейк с кафедры физики взял себя в руки и сказал Джоэнису:
– Дело в том, что Зверя породили мы сами. Мы собирали его по частям, по косточкам, трудясь по вечерам и воскресеньям в химической лаборатории. В конструировании принимали участие все кафедры Университета, но мне хочется особо отметить вклад кафедр химии, физики, математики, кибернетики, медицины и психологии. Также я должен упомянуть весомый вклад кафедр антропологии и классики, где родилась сама идея. Особую благодарность следует выразить профессору Эллингу с кафедры прикладных наук, облачившему Зверя в самый прочный и долговечный пластик. Нельзя забыть и о мисс Хуа, нашей студентке, старательно выверившей наши записи, иначе вся работа пошла бы насмарку.
Все профессора радостно просияли, но Джоэнис, который, образно выражаясь, раздвинул занавес тайны, чтобы обнаружить загадку, всё еще находился в полном недоумении.
– Давайте-ка уточним, правильно ли я вас понимаю. Вы в прямом смысле создали  Зверя? Сотворили его из неживой материи в химической лаборатории?
– Именно так! – воскликнул Свободмен.
– С согласия администрации Университета?
– Вы же знаете, Джоэнис, каково иметь дело с этими людьми, – подмигнув, сказал Дальтон. – У них врождённая неприязнь ко всему новому, если, конечно, это не новый спортзал. Разумеется, мы ничего не сообщали.
– Они всё равно знают, – вставил Свободмен. – Администрация всегда знает, что происходит. Но если не лезть на рожон, они предпочитают закрывать глаза. Они резонно полагают, что подобное начинание может оказаться успешным, и тогда они и весь Университет пожнут плоды мудрости и прозорливости. А если дело кончится неудачей, они будут в стороне, поскольку ни о чем не догадывались.
Несколько профессоров подались вперед с улыбками на губах, собираясь рассказывать анекдоты об администрации, но Джоэнис их перебил.
– Создание Зверя, вероятно, вызвало большие трудности?
– Уж будьте уверены, – сказал Птолемей с кафедры математики. – Не считая нашего личного времени и амортизации оборудования химической лаборатории, нам пришлось израсходовать двенадцать миллионов четыреста тысяч двенадцать долларов и шестьдесят три цента. Господин Башкадубб с кафедры бухгалтерского учета тщательно подсчитывал все затраты на случай, если с нас когда-нибудь потребуют отчет.
– Откуда взялись такие деньги? – удивился Джоэнис,
– От правительства, разумеется, – ответил Харрис с кафедры политических наук, – Я и мой коллега Финфиттер с кафедры экономики взяли на себя задачу изыскания средств. После завершения работ по проекту «Зверь» у нас их оставалось ещё достаточно, чтобы устроить грандиозный банкет. Жаль, Джоэнис, что вас тогда не было с нами.
Харрис предупредил следующий вопрос Джоэниса, добавив:
– Конечно, мы не известили правительство, что мы конструируем Зверя. Хотя они, возможно, и в этом случае выделили бы фонды, но лишь после неминуемых бюрократических проволочек, от чего можно сойти с ума. Мы просто сообщили, что работаем над крайне важной проблемой определения осуществимости строительства подземного восьмирядного шоссе от Атлантического побережья до Тихоокеанского, через всю Америку, в интересах национальной безопасности. Вряд ли даже стоит упоминать, что Конгресс, всегда ратовавший за улучшение дорог, немедленно и восторженно выделил нам средства.
– Многие из нас полагали, что такое шоссе в высшей степени полезно и, пожалуй, необходимо, – сказал Блейк. – Чем больше мы думали, тем больше проникались этой идеей. Но на первом месте для нас был Зверь. Даже располагая такими деньгами, мы оказались перед очень сложной задачей.
– А вы помните, – спросил Птолемей, – изнурительный труд по программированию Зверя?
– О боже, ну конечно! – рассмеялся Свободмен. – А с какими муками удалось снабдить его партеногенетической системой размножения?
– Мы там чуть не застряли, – пояснил Дальтон. – А сколько бились потом над координацией движений Зверя? Беднягу неделями мотало по всей лаборатории, пока у нас что-то получилось.
– При этом погиб Дугластон с кафедры неврологии, – грустно произнес Птолемей.
– Несчастные случаи неизбежны, – вздохнул Дальтон. – Впрочем, я рад, что нам удалось убедить администрацию, будто бы Дугластон ушел в годичный отпуск.
Профессора были переполнены всевозможными историями о создании Зверя. Но Джоэнис нетерпеливо оборвал их воспоминания.
– Что мне хочется понять, – сказал он, – так это зачем  вы создали Зверя?!
Ученым пришлось на минуту задуматься. Много лет отделяло их от тех горячих дней, когда впервые открылись причины, требующие существования Зверя. После некоторого молчания заговорил Блейк.
– Зверь необходим, Джоэнис. Он, или нечто ему подобное, является непременным условием успеха благожданской Утопии и, беря шире, воплощения того будущего, которое представляет Благождание.
– Понимаю, – сказал Джоэнис. – Но почему?
– На самом деле все очень просто, – ответил Блейк. – Возьмите общество, подобное Благожданию, или любое другое, и спросите себя, что вызвало его распад. Вопрос трудный и, в сущности, неразрешимый. Но мы вряд ли можем согласиться с таким положением. Ибо люди живут в обществе ; такова, очевидно, их натура. Исходя из этого, мы задались целью построить в Благождании идеальное общество. Поскольку все общества в наше время разрушаются на наших глазах, мы хотели создать такое общество, которое будет стабильным и справедливым, насколько это возможно в рамках принятого демократического закона. Мы также хотели создать такое общество, жизнь в котором приятна и не лишена смысла. Вы согласны, что это достойные идеалы?
– Несомненно, – сказал Джоэнис. – Вот только Зверь…
– Да, тут и появляется Зверь. Видите ли, на абсолютной необходимости Зверя зиждется все Благождание.
Джоэнис в недоумении посмотрел на Блейка, и потому профессор продолжил:
– В сущности, тут всё просто, вы легко поймёте суть. Прежде всего, вы должны принять во внимание, что общество нуждается в стабильности и равномерном распределении благ – разумеется, в рамках существующих законов, – а также от него не должен ускользать смысл существования. Принимаете это во внимание? Хорошо. Теперь примите во внимание и тот факт, что ни одно общество не может функционировать на основе чистых абстракций. Когда добродетель остается невознагражденной, а порок – ненаказанным, люди теряют веру, и общество распадается. Заверяю вас, что люди нуждаются в идеалах; но они не могут их сохранить в том вакууме никчёмности, который представляет собой современный мир. С ужасом люди обнаружили, как далеки от них боги и сколь малое значение имеет что-либо на свете.
– Также заверяю вас, – добавил Свободмен, – что изъян заключается в самой натуре человека. Несмотря на то, что человек – мыслящее существо, он отказывается думать. Обладая разумом, он редко использует его для собственного совершенствования. Полагаю, Джоэнис, мы должны принять во внимание и это тоже.
Джоэнис кивнул, пораженный всем, что он услышал от профессоров.
– Итак, имея в виду вышеизложенное, – заявил Блейк, – необходимость Зверя теперь совершенно ясна.
И Блейк повернулся в сторону, словно этим всё было сказано. Продолжил более усердный Дальтон:
– Зверь, дорогой мой Джоэнис, есть не что иное, как сама воплощенная Необходимость. Сегодня, когда все горы уже покорены, а все океанские глубины изведаны, когда до других планет рукой подать, а звезды всё равно чересчур далеки, когда в бога никто не верит, а государство вырождается, – что остается? Человек должен приложить к чему-то свои силы; для этого мы предоставили Зверя. И человек уже больше не одинок, потому что Зверь всегда таится где-то рядом. И человек не обратится в праздности против себя самого: ему всегда придется быть начеку, чтобы против него не обратился Зверь.
– Зверь придает благожданскому обществу стабильность и устойчивость, – повторил Свободмен. – Если люди не станут сотрудничать друг с другом, он переловит их поодиночке. Лишь с помощью всего населения Благождания можно найти какую-то управу на Зверя.
– И он же прививает им здоровое уважение к религии, – вставил Дальтон. – Поневоле обратишься к религии, когда поблизости рыскает Зверь.
– И не допускает благодушия, – добавил Блейк. – Никто не будет благодушествовать перед лицом Зверя.
– Благодаря Зверю, – заключил Свободмен, – общество Благождания счастливо. Жители его чтут семью, они религиозны, близки к природе и постоянно ощущают необходимость добродетели.
– Что удерживает Зверя от уничтожения всей общины? – спросил Джоэнис.
– Заложенная программа, – ответил Дальтон.
– Прошу прощения?
– Зверь запрограммирован; то есть в его искусственный мозг заложены определённая информация и определённые реакции. Излишне говорить, что мы немало над этим поработали.
– Вы обучили Зверя не убивать профессоров Университета? – спросил Джоэнис.
– В общем, да, – кивнул Дальтон. – По правде говоря, мы не слишком этим гордимся. Просто мы пришли к выводу, что в течение некоторого времени это обязательно.
– А что еще содержится в программе Зверя?
– Он должен выискивать и уничтожать любого правителя и любые правящие группы в Благождании. Следующая приоритетная задача – уничтожение всех недобродетельных, а далее в списке приоритетов – уничтожение всякого благожданца. Поэтому любой правитель вынужден защищать себя самого и своих подданных. Одного этого вполне достаточно, чтобы у него был полон рот хлопот. К тому же ему приходится действовать рука об руку с духовенством, ибо без их поддержки он беспомощен. Это является очень важным ограничением его власти.
– Как может помочь духовенство? – спросил Джоэнис.
– Вы сами видели шамана за работой, – сказал Хенли. – Он и его ассистенты используют определённые вещества, которые собирают для них все жители Благождания. В нужном сочетании эти вещества обратят Зверя в бегство, так как он запрограммирован должным образом на них реагировать.
– А почему правитель сам не может взять эти вещества, соединить их нужным образом, обратить Зверя в бегство и править без помощи духовенства? – спросил Джоэнис.
– Мы не жалели сил, чтобы обеспечить разделение между церковью и государством, – объяснил Харрис. – Видите ли, при каждом новом появлении Зверя требуется и новое сочетание веществ. Каждый день нужно высчитывать сложнейшие формулы, принимая во внимание лунный и звёздные циклы и такие переменные, как температура, влажность, скорость ветра и тому подобное.
– Вероятно, эти вычисления поглощают у священнослужителей всё время, – предположил Джоэнис.
– Именно! – подтвердил Хенли. – Так что у них не остается времени вмешиваться в дела государства. И в качестве последнего предохранительного механизма против возникновения состоятельного, благодушного и самонадеянного духовенства мы запрограммировали фактор случайности. Тут уж ничего не поможет, и Зверь убьет именно шамана, а не кого-нибудь другого. Таким образом, шаман подвергается той же опасности, что и правитель.
– В таком случае кто захочет быть шаманом или правителем? – удивился Джоэнис.
– Дело в том, что они занимают особое положение, – объяснил Свободмен. – Как вы сами видели, даже самый скромный поселенец рискует быть убитым Зверем. Поэтому люди неординарные всегда соглашаются на бо́льшую опасность, с тем чтобы применять власть, сражаться со Зверем и наслаждаться привилегиями.
– Вы видите, как всё здесь взаимосвязано, – сказал Блейк. – И правитель, и шаман сохраняют свое положение лишь благодаря поддержке населения. Непопулярный правитель не получит помощи в борьбе против Зверя и быстро погибнет. Непопулярный шаман не получит необходимые вещества для обуздания Зверя, которые приносят ему жители. Следовательно, как правитель, так и шаман находятся у власти с одобрения и согласия народных масс, и Зверь, таким образом, обеспечивает истинную демократию.
– Тут есть некоторые весьма любопытные нюансы, – заметил Хенли с кафедры антропологии. – Насколько я знаю, впервые в истории магические атрибуты стали объективно необходимыми условиями существования. И, вероятно, впервые на земле появилось творение, столь близкое к сверхъестественному.
– Имея в виду все эти опасности, – сказал Джоэнис, – не понимаю, как ваши добровольцы остаются в Благождании.
– Они остаются, потому что находят в общине обеспеченное и осмысленное существование, – ответил Блейк, – и потому что могут бороться с осязаемым врагом, а не с незримым извращенным безумцем, который убивает от скуки.
– Некоторые наши добровольцы действительно колебались, – заметил Дальтон. – Хоть мы и убеждали их в том, что они делают правое дело, находились такие, кто испытывал сомнения в своих силах. Для неуверенных доктор Кольчуг с кафедры психологии разработал несложную операцию на фронтальных лобных долях мозга. Эта операция не причиняет им никакого вреда, не разрушает интеллект и не лишает инициативы, подобно ужасной лоботомии, производившейся в прошлом. Она лишь стирает все знания о мире, существующем за пределами Благождания. Таким образом, у них нет другого места, где они могли бы жить.
– Разве это этично? – спросил Джоэнис.
– Они согласились добровольно, – пожал плечами Хенли. – А мы всего-то лишили их каких-то незначительных сведений.
– У нас не было иного выхода, – вставил Блейк. – Начальная стадия любого общества часто отмечена необычными проблемами. К счастью, эта стадия подходит к концу.
– Она завершится, когда Зверь даст потомство, – уточнил Свободмен.
На минуту воцарилось благоговейное молчание.
– Видите ли, – продолжил Птолемей, – мы пошли на серьёзные издержки, чтобы наделить Зверя партеногенезом. Его неуязвимое самооплодотворяющееся потомство быстро распространится по всей округе. Причем, в отличие от оригинального Зверя, оно уже не будет запрограммировано на то, чтобы оставаться в пределах Благождания. Напротив, каждый отпрыск найдёт и станет терроризировать свой собственный район.
– Но другие люди окажутся беспомощны против них! – указал Джоэнис.
– Лишь самое первое время. Они непременно придут в Благождание за советом и узнают формулы для обуздания своего личного Зверя. Таким путем будут рождаться и распространяться по всей земле общества будущего.
– И мы не намерены останавливаться! – возбужденно подхватил Дальтон. – Зверь – это, конечно, очень хорошо. Однако ни он, ни его потомство не застрахованы от разрушительного гения человека. Поэтому мы добились дополнительных правительственных дотаций и работаем над созданием новых существ.
– Мы заполним небеса механическими вампирами! – с восторгом сказал Птолемей.
– По земле будут разгуливать искусно сконструированные шарнирно-сочленённые зомби! – воскликнул Дальтон.
– В морях будут плавать фантастические чудовища! – провозгласил Свободмен.
– Человечество будет жить среди сказочных творений, о которых всегда мечтало, – сказал Хенли. – Грифоны и единороги, кентавры и мантикоры, гиппогрифы и чудовищные крысы, и многие, многие другие. Суеверие и страх вытеснят безразличие и скуку; и появится храбрость, чтобы сразиться с джинном. И будет счастье, когда единорог положит свою громадную голову на колени девственницы; и будет радость, когда гномы отблагодарят добродетельного человека мешком золота! Жадного сожрут кореофаги, а похотливому встретится истинная Афродита Пандемос. Человек, окруженный созданиями столь же чудесными, как и он сам, уже не будет одинок в мироздании. И жить будет по тем единственным правилам, которые приемлет его натура, – по правилам восторжествовавшего на земле сверхъестественного!
Лица профессоров сияли блаженством. Увидев это, Джоэнис не стал спрашивать, хочет ли того остальной мир, лежащий за пределами Благождания, и не стоит ли с ним посоветоваться. Не стал Джоэнис высказывать и своё собственное мнение. А именно, что Власть Сказочного есть не что иное, как множество человеком созданных машин, призванных воплотить плоды человеческого воображения. Вместо того чтобы быть божественными и непогрешимыми, машины окажутся уязвимыми, подверженными ошибкам и абсурдно губительными; конец их неизбежен, как только люди создадут другие машины для их уничтожения.
Но не только из уважения к чувствам коллег воздержался от замечаний Джоэнис. Он допускал, что такие преданные своему делу люди вполне могут убить его за несогласие. Поэтому он хранил молчание и на всем обратном пути в Университет размышлял о сложности человеческого существования.
Когда они доехали до Университета, Джоэнис пришел к выводу, что ему лучше оставить уединённую университетскую жизнь и сделать это как можно быстрее.

10. Как Джоэнис попал на государственную службу

(Рассказано Ма’аоа с Самоа) 
Возможность покинуть университет представилась Джоэнису, когда кампус посетил правительственный агент по найму кадров. Чиновника звали Безправилл; он носил титул Помощника Министра по Надзору за Распределением Государственных Должностей. Это был человек лет пятидесяти, невысокий, с коротко подстриженными седыми волосами и красным лицом, напоминавшим бульдожью морду. Его динамичность и целеустремлённость взволновали Джоэниса до глубины души.
Помощник Министра Безправилл произнес перед преподавателями короткую речь:
– Большинство из вас знают меня, поэтому я не стану тратить время на красивые слова. Я просто напомню вам, что правительству нужны талантливые, преданные люди для работы в различных службах и ведомствах. Мое дело – найти этих людей. Всех заинтересованных лиц милости прошу ко мне в корпус Старый Скармут, в комнату 222, которой мне любезно разрешил воспользоваться декан Глупс.
Джоэнис отправился туда немедленно. Помощник Министра сердечно приветствовал его.
– Присаживайтесь, – сказал Безправилл. – Курите? Пьёте? Рад, что хоть кто-нибудь заглянул. Я уж думал, здесь все такие умники, в этом вашем Сент-Стивенс Вуде, что прямо у каждого есть свой собственный план спасения мира. Создали некое механическое чудовище, не так ли?
Джоэнис удивился: оказывается, Безправилл был хорошо осведомлен о Благожданском эксперименте.
– Мы держим ухо востро, – сказал Безправилл. – Поначалу вам удалось нас одурачить, и мы думали, что речь идёт о какой-то хитроумной штуковине для фильма ужасов. Но теперь мы всё знаем, ребята из ФБР уже занялись этим делом. Они работают под прикрытием и на сегодняшний день составляют примерно треть Благожданской группы. Как только мы соберем достаточно доказательств, то сразу же нанесем удар.
– Возможно, механический Зверь скоро даст потомство, – сказал Джоэнис.
– В таком случае мы лишь получим дополнительные доказательства, – ухмыльнулся Безправилл. – Ладно, давайте переключимся на вас. Я так понимаю, что вы интересуетесь государственной службой?
– Интересуюсь. Меня зовут Джоэнис. Я…
– Знаю, всё знаю, – перебил его Безправилл. Он отомкнул большой портфель и вынул записную книжку. – Ну-ка, посмотрим, – сказал он, перелистывая страницы. – Джоэнис. Арестован в Сан-Франциско по подозрению в произнесении речи подрывного характера. Предстал перед Комиссией Конгресса, где ему было предъявлено обвинение в непочтительности и отказе от дачи свидетельских показаний, в особенности по вопросу связей с Арнольдом и Рональдом Блэками, шпионами-двойняшками в Октагоне. После расследования приговорен Оракулом к десяти годам тюремного заключения условно. Провел короткое время в «Доме “Холлис” для невменяемых преступников», после чего устроился на работу в данный университет. В течение всего времени пребывания здесь ежедневно встречался с основателями общины Благождания. – Безправилл закрыл книжку и спросил: – Всё более или менее правильно?
– Более или менее, – сказал Джоэнис, чувствуя, что спорить или объяснять что-либо бесполезно. – Полагаю, что досье свидетельствует о моей полной непригодности к государственной службе.
Безправилл от души расхохотался. Отсмеявшись и утерев слёзы, он заявил:
– Джоэнис, по-моему, здешняя обстановка слегка размягчила вам мозги. В вашем досье нет ничего страшного. Подрывной характер вашей речи в Сан-Франциско никем не доказан – это лишь подозрение. Ваша непочтительность к Конгрессу говорит только об обостренном чувстве личной ответственности – совсем как у наших величайших президентов. Ваш отказ свидетельствовать против Арнольда и Рональда Блейков, несмотря на угрозу, нависшую над вами лично, демонстрирует врожденную лояльность. Ваш отход от коммунизма очевиден. ФБР утверждает, что, после того как вы в первый и последний раз по заблуждению столкнулись с Блейками, вы решительно отвернулись от агентов мировой революции. Нет ничего постыдного и в том, что вы побывали в «Доме “Холлис” для невменяемых преступников»; если бы вы ознакомились со статистикой, то увидели бы, что большинство из нас рано или поздно начинает нуждаться в помощи психиатра. И нас нисколько не тревожит, что вы связаны с Благожданием. Идеализм не всегда можно направить в ту сторону, которую правительство считает приемлемой. Пусть даже мы планируем уничтожить Благождание, мы всё равно одобряем возвышенные, хотя и весьма непрактичные идеалы, на которых оно построено. Мы, в правительстве, вовсе не лицемеры, Джоэнис. Мы знаем, что никто из нас не отличается идеальной чистотой и каждый человек, хоть в мелочи, а допустил что-то такое, что вряд ли может вызвать прилив гордости. Если оценивать происшедшее с этих позиций, то вы вообще ни в чем не замешаны.
Джоэнис поспешил выразить свою глубочайшую признательность по поводу доверия, оказываемого ему правительством.
– Человека, которого вы действительно должны благодарить, зовут Шон Фейнстейн, – сказал Безправилл. – Занимая пост Специального Помощника Помощника Президента, он-то и выдвинул эти соображения в вашу защиту. Мы тщательно изучили ваше дело и пришли к выводу, что вы как раз тот самый человек, который нужен в правительстве.
– Кто? Я? – спросил Джоэнис.
– Вне всякого сомнения. Мы, политики, мыслим реалистически. Мы отдаем себе отчёт, что нас осаждают мириады проблем. Для того чтобы решать эти проблемы, нам нужны самые дерзкие, непредубежденные, бесстрашные мыслители. Лишь лучшие из лучших могут нам подойти, и никакие побочные соображения нас не остановят. Нам нужны люди вроде вас , Джоэнис. Ну как, идёте на службу в правительство?
– Иду! – вскричал Джоэнис, пылая энтузиазмом. – И я постараюсь быть достойным того доверия, которое вы и Шон Фейнстейн мне оказали.
– Я знал, что вы так ответите, Джоэнис, – сказал Безправилл дрогнувшим голосом. – Все так говорят. От всего сердца благодарю вас. Подпишите здесь и здесь.
Безправилл вручил Джоэнису стандартный формуляр правительственного контракта, и тот расписался. Помощник Министра сунул бумагу в портфель и горячо пожал Джоэнису руку.
– Считайте, что с этого момента вы приступили к своим обязанностям в правительстве. Да благословит вас Господь! Помните, что мы целиком на вас полагаемся.
Безправилл направился было к двери, но Джоэнис окликнул его:
– Стойте! В чём же заключаются мои обязанности и где именно я должен их выполнять?
– Вас известят.
– Когда? И кто?
– Я только агент по найму кадров, – молвил Безправилл. – Следить за тем, что происходит с людьми, которых я вербую, совершенно вне моей компетенции. Однако не беспокойтесь: ваше назначение поступит в должный момент, этот механизм работает как часы. Помните, что мы полагаемся на вас. А теперь прошу извинить: меня ждут в Радклиффе для очень важного разговора.
Помощник Министра Безправилл удалился. Джоэнис был чрезвычайно взволнован открывающимися перед ним перспективами, хотя к скорости, с которой правительство выполняет свои решении, он относился весьма скептически.
Однако уже на следующее утро Джоэнис получил официальное письмо, присланное с курьером по особым поручениям. Ему было предписано прибыть за распоряжением в комнату № 432, Восточное крыло здания Портик, Вашингтон, округ Колумбия, и сделать это с предельной срочностью. Письмо собственноручно подписал не кто иной, как Джон Мадж, Специальный Помощник Начальника Управления по Координации Взаимодействий.
Джоэнис немедленно распростился со своими коллегами, бросил последний взгляд на зелёные лужайки и бетонные дорожки университета и сел на первый же самолет в Вашингтон.

И вот наконец наступил долгожданный момент – Джоэнис прибыл в столицу. По улицам, выложенным розовым мрамором, он прошёл к зданию Портик, миновав по пути Белый дом – очаг американской имперской власти. Слева остались обширные угодья Октагона, построенного на месте маленького и тесного Пентагона. Ещё дальше возвышались здания Конгресса.
Вид этих зданий особенно взволновал Джоэниса. По его представлениям, они воплощали в себе романтику истории. Перед глазами Джоэниса поплыли картины славы и величия Старого Вашингтона, бывшего столицей Эллинской Конфедерации вплоть до разрушительной Гражданской Войны. Он словно воочию увидел потрясшие мир дебаты между Периклом, представителем лобби резчиков по мрамору, и Фемистоклом, неистовым командиром подводной лодки. Он представил себе Клеона, покинувшего уютный домик в Аркадском Нью-Гемпшире и пришедшего сюда, чтобы в нескольких скупых словах изложить свои мысли о ведении войны. Одно время здесь жил философ Алкивиад, представлявший в Конгрессе свой родной город Луизиану. По этим ступеням поднялся Ксенофонт, и все стоя устроили ему овацию за то, что он без потерь провёл десять тысяч воинов от берегов Ялу до убежища в Пусане.
Воспоминания теснились, набегали одно за другим. Здесь Фукидид написал свой окончательный вариант истории трагической Войны между Штатами. Гиппократ – Главный Врач Эллинской Службы Здравоохранения – победил здесь жёлтую лихорадку и, верный клятве, которую сам же придумал, никогда об этом не распространялся. Наконец, Ликург и Солон, первые судьи Верховного Суда, затеяли здесь свою известную дискуссию о природе правосудия.
Все эти знаменитости словно толпились вокруг Джоэниса, когда он шествовал по широким вашингтонским бульварам. Перебирая в памяти их образы, Джоэнис преисполнился решимости сделать всё возможное, дабы доказать, что он достоин своих предшественников.
Пребывая в таком восторженном состоянии духа, Джоэнис и вошел в комнату № 432, расположенную в Восточном крыле здания Портик. Специальный Помощник Джон Мадж принял его радушно и без малейших отлагательств. Несмотря на свою колоссальную загруженность, Мадж был сердечен, любезен и, казалось, никуда не спешил. Джоэнис сразу понял, что в Управлении по Координации Взаимодействий Мадж единолично ведал всеми вопросами политики, поскольку его начальник дни и ночи трудился над составлением бесполезных прошений о переводе в армию.
– Ну, Джоэнис, – сказал Мадж, – я очень рад, что вас определили к нам. Думаю, лучше сразу объяснить, чем занимается наше Управление. Мы функционируем как межведомственное агентство, которое призвано устранять дублирование усилий, предпринимаемых полуавтономными военными соединениями под началом военных властей. Кроме того, мы выступаем как разведывательное и информационное агентство, обеспечивающее оперативными данными все программы Военной Службы, и как государственная организация, занимающаяся планированием психологической и экономической войны, а также военных действий вообще.
– Что-то многовато всего, – заметил Джоэнис.
– Более чем многовато! – воскликнул Мадж. – И тем не менее наша работа абсолютно необходима. Возьмем, например, основную задачу Координации Взаимодействий всех родов войск. Не далее как в прошлом году, ещё до того, как было создано это Управление, части нашей армии в течение трёх дней вели бои в непролазных джунглях северного Таиланда. Вообразите их разочарование, когда дым рассеялся, и выяснилось, что всё это время наступление вели против хорошо окопавшегося батальона морской пехоты США! Вы только представьте, как это повлияло на моральный дух войск! А если учесть, что наши военные обязательства тонкой паутиной опутали весь земной шар, то мы должны быть постоянно начеку, чтобы подобные инциденты не повторялись.
Джоэнис утвердительно кивнул. Мадж пустился рассуждать о необходимости выполнения агентством его прочих обязанностей.
– Возьмите, к примеру, разведку. Когда-то она была исключительно в ведении Центрального разведывательного управления. Но сейчас ЦРУ категорически отказывается рассекречивать свою информацию и только постоянно запрашивает всё более крупные контингенты войск для решения задач, с которыми оно сталкивается.
– Прискорбно, – согласился Джоэнис.
– Конечно, то же самое в ещё большей степени относится к армейской разведке, военно-морской разведке, разведывательной службе ВВС, разведке морской пехоты, разведке военно-космических сил и всем прочим. Разумеется, никто не ставит под сомнение патриотизм людей, несущих службу в этих родах войск. Однако каждый из них, получив средства ведения самостоятельных боевых действий, видит в командовании своего собственного рода войск единственную и последнюю инстанцию, которая способна оценить опасность и довести конфликт до победного конца. При таком положении дел любая информация о противнике обретает противоречивый и подозрительный характер. А это, в свою очередь, парализует правительство, ибо оно не располагает достоверной информацией, на которой можно было бы строить проведение политической линии.
– Я и понятия не имел, что проблема настолько велика, – сказал Джоэнис.
– Велика, трудна и неразрешима, – кивнул Мадж. – По моему разумению, порок гнездится в размерах правительственных организаций, штаты которых раздуты самым беспрецедентным образом. Один мой ученый друг как-то сообщил мне, что организм, который перерос свои естественные пределы, имеет тенденцию распадаться на составные части, чтобы со временем снова вступить в стадию роста. Мы разрослись сверх всякой меры, и процесс дробления уже начался. Тем не менее наш рост был продиктован духом эпохи, поэтому мы не имеем права допустить какой бы то ни было распад. Холодная война все еще продолжается; мы обязаны латать, штопать, чинить наши войска и держать их хотя бы в условных рамках порядка и взаимодействия. Мы, в Управлении Координации, обязаны разузнавать правду о противнике, передавать полученные сведения на рассмотрение правительству в виде разработанной политической линии и заставлять рода войск действовать в соответствии с этой линией. Мы должны сохранить себя для будущих времён, когда внешняя угроза благополучно канет в прошлое, и тогда, надо надеяться, мы сократим размеры нашей бюрократической системы, прежде чем силы хаоса сделают эту работу за нас.
– По-моему, я вас понимаю, – сказал Джоэнис. – И полностью разделяю ваше мнение.
– Я так и знал, – ответил Мадж. – Я знал это с того самого момента, как прочёл ваше досье и распорядился, чтобы вас назначили сюда. Я сказал себе: этот человек, очевидно, прирожденный координатор. И несмотря на многочисленные трудности, я добился, чтобы вас допустили к государственной службе.
– А я думал, что это работа Шона Фейнстейна, – произнес Джоэнис.
Мадж улыбнулся.
– Шон – чисто номинальная фигура. Он только подписывает бумаги, которые мы ему подсовываем. Он, конечно, первостатейный патриот и потому добровольно вызвался играть секретную, но очень важную роль правительственного козла отпущения. Прикрываясь именем Шона, мы проворачиваем все двусмысленные, непопулярные или подозрительные делишки. Когда они заканчиваются благополучно, все заслуги приписываются Начальству. Когда же дело оборачивается плохой стороной, вину берёт на себя Шон. Таким образом, репутация Начальства остается незапятнанной.
– Шону, должно быть, приходится очень нелегко, – заметил Джоэнис.
– Конечно. Но если бы он не испытывал трудностей, он и не знал бы, пожалуй, что такое счастье. Так утверждает один из моих друзей-психологов. А другой мой знакомый психолог – человек мистического склада ума – считает, что Шон Фейнстейн выполняет необходимейшую историческую функцию: ему предначертано быть первичным двигателем людей и событий. Такие решительные личности рождались во все исторические периоды, они – жизненная сила, оплодотворяющая ниву просвещения. И именно по этим причинам Шона ненавидят и поносят народные массы, которым он служит. Впрочем, где бы ни коренилась истина, я считаю, что Шон – фигура крайне полезная.
– Я хотел бы повидать его и пожать ему руку, – сказал Джоэнис.
– Как раз сейчас это невозможно, – сказал Мадж. – В настоящее время Шон отбывает срок одиночного заключения, сидя на диете из хлеба и воды. Его признали виновным в краже двадцати четырех атомных гаубиц и ста восьмидесяти семи атомных гранат из наших армейских арсеналов.
– Он действительно украл все это? – спросил Джоэнис.
– Да, украл. Но сделал это по нашей просьбе. Мы вооружили ими одно из подразделений войск связи, после чего парни одержали победу в битве за Розовое ущелье в юго-восточной Боливии. Должен добавить, что войска связи давно уже требовали удовлетворить их заявку на вооружение.
– Мне очень жалко Шона, – сказал Джоэнис. – Какой же ему вынесен приговор?
– Смертная казнь, – ответил Мадж. – Его помилуют. Шон слишком важная персона, чтобы ему отказать в помиловании.
Мадж некоторое время смотрел в сторону, затем вновь повернулся к Джоэнису.
– Ваше конкретное задание представляет собой поручение величайшей важности. Мы посылаем вас в Россию с целью анализа и инспекции. Разумеется, в прошлом предпринималось много таких поездок. Но… либо брало верх предвзятое мнение одной из разведок, и в этом случае поездка теряла смысл, либо отправным пунктом для поездки служила все-таки точка зрения Управления Координации, но тогда все данные получали гриф «совершенно секретно» и непрочитанными складывались в досье в Комнате Высшей Секретности, которая расположена под Форт-Ноксом. В вашем случае все будет иначе. Шеф лично заверил меня, а я заверяю вас, что отчет, который вы составите, такая судьба не постигнет. Его прочитают, и на его основании начнут действовать. Мы полны решимости придать Управлению Координации большой вес, поэтому всё, что вы расскажете о противнике, будет принято к сведению и использовано на практике. А теперь, Джоэнис, вы должны пройти полную проверку на благонадежность, затем инструктаж, после чего получите последние распоряжения.

Мадж отвел Джоэниса в Службу Безопасности, где полковник, руководитель группы френологии, ощупал его голову на предмет подозрительных шишек. Затем Джоэнис прошел сквозь строй государственных астрологов, гадателей на картах, гадателей на испитом чае, физиономистов, психологов, казуистов и компьютеров. В конце процедуры он был признан лояльным, почтительным гражданином, в здравом уме, ответственным за поступки, заслуживающим доверия и, главное, счастливчиком. На основании этого ему выдали Пропуск на Вход с Чемоданом и допустили к чтению секретных документов.
У нас имеется только частичный список материалов, которые Джоэнис прочитал в серой стальной Секретной Комнате. Там за его спиной постоянно стояли два вооружённых охранника с завязанными глазами – необходимая мера, чтобы они не бросили нечаянный взгляд на драгоценные документы. Но мы точно знаем, что Джоэнис прочитал:
«Ялтинское досье», в котором рассказывалось об исторической встрече президента Рузвельта, царя Николая II и императора Мин-ди. Джоэнис узнал о том, как роковые решения, принятые в Ялте, повлияли на современную политику, и о том, какое яростное сопротивление встретили эти решения со стороны главнокомандующего военно-морских сил Дона Уинслоу.
Далее он прочитал «Как я был невестой военного времени» – сокрушительное публичное разоблачение противоестественной практики, укоренившейся в Вооружённых Силах.
Следующее чтение Джоэниса было таковым:
«Сиротка Энни встречается с человеком-волком» – детальное руководство по шпионажу, написанное одной из самых опытных шпионок всех времён.
«Тарзан и Черный город» – потрясающий доклад о действиях партизан в Восточной Африке, контролируемой русскими.
«Песни» (автор неизвестен) – шифрованный, полный загадок отчёт о денежной и расовой теориях противника.
«Бак Роджерс вступает в Мунго» – документальный отчет о героизме парней из военно-космических сил, с иллюстрациями.
«Основные принципы» Спенсера, «Апокрифы» (автор неизвестен), «Республика» Платона и «Молот ведьм» – труд, написанный в соавторстве Торквемадой, епископом Беркли и Харпо Марксом. Эти четыре сочинения были душой и сердцем коммунистической доктрины, и мы уверены, что Джоэнис прочитал их с великой пользой для себя.
И, конечно, он прочитал «Плейбоя Западного Мира» – сочинение Иммануила Канта, которое решительно опровергало вышеупомянутые труды коммунистических авторов.
Все эти документы для нас утеряны – по причине того огорчительного обстоятельства, что они были напечатаны на бумаге, а не выучены наизусть. Многое мы бы дали за то, чтобы уяснить суть этих произведений, в которых, как в тиглях, выкристаллизовалась блистательная и сумасбродная политика того времени. И нам не остается ничего другого, как задаться вопросом: читал ли Джоэнис те немногие классические произведения двадцатого века, которые дошли до наших дней? Внимательно ли он рассматривал бередящую душу скульптуру «Бутсы», отлитую в бронзе? Читал ли «Наставления для практичных людей, владеющих недвижимостью» – полную изумительной фантазии книгу, которая – практически в одиночку – сформировала нравы двадцатого века? Встречался ли Джоэнис со своим современником – достопочтенным Робинзоном Крузо, величайшим из поэтов двадцатого столетия? Беседовал ли с кем-нибудь из представителей знатного швейцарского рода Робинзонов, скульптурные портреты которых можно видеть во многих наших музеях?
Увы, Джоэнис никогда не распространялся на темы культуры. Зато в его рассказах освещались вопросы куда более важные для того тревожного времени.

Закончив чтение документов, которое длилось три дня и три ночи, Джоэнис встал и покинул серую стальную Секретную Комнату и её стражей с завязанными глазами. Теперь он был хорошо осведомлён о состоянии дел не только в своей стране, но и за её пределами. С трепетной надеждой и ужасным предчувствием вскрыл он конверт с приказом.
Приказ предписывал Джоэнису прибыть за распоряжениями в Октагон, в комнату 18891, этаж 12, уровень 6, крыло 63, подсекция АДжБ-2. К приказу был приложен план здания, чтобы Джоэнис не заблудился внутри колоссального строения. А дальше… дальше все просто: когда Джоэнис доберется до комнаты 18891, высокопоставленный октагонский чиновник, известный только под инициалом – господин М., даст ему последние наставления и организует его отлёт в Россию на специальном реактивном самолете.
Сердце Джоэниса переполнилось радостью, когда он прочитал приказ: наконец-то ему выпал шанс принять участие в великих делах. Он помчался в Октагон, чтобы получить последние инструкции и пуститься в путь. Однако задача, стоявшая перед ним, была не из тех, что решаются с налёту и в лоб.

11. Приключения в Октагоне

(Глава «Приключения в Октагоне» и включённые в неё четыре истории рассказаны Маубинги с Таити) 
Сгорая от нетерпения, Джоэнис влетел в Октагон и на минуту застыл от изумления. Он даже не представлял, что на свете может существовать такое великолепие. Наконец Джоэнис пришел в себя и устремился вперед по коридорам, вверх по лестницам, вниз по лестницам, по обходным галереям, по вестибюлям и снова по коридорам.
Когда воодушевление несколько улеглось, он наконец сообразил, что его план, мягко говоря, неточен, поскольку указания на нём не носили даже следов привязки к тому, что он видел вокруг. Казалось, что это план совсем другого здания. Джоэнис был теперь в самом центре Октагона. Он понятия не имел, что ждёт его впереди, и сильно сомневался в своей способности вернуться назад тем путем, по которому уже прошёл. Поэтому Джоэнис засунул план в карман и решил спросить совета у первого встречного.
Вскоре он нагнал шедшего по коридору мужчину в форме полковника Картографической Службы. Полковник производил впечатление человека доброжелательного и исполненного достоинства.
Джоэнис остановил офицера, объяснив, что он заблудился и что его план, похоже, никуда не годится.
Полковник взглянул на план Джоэниса и заявил:
– О, что вы, он в полном порядке. Это схема Октагона из серии А433—321B, которую моя служба пустила в обращение только на прошлой неделе.
– Но в ней невозможно разобраться, – сказал Джоэнис.
– Совершенно верно, черт побери! – гордо ответствовал полковник. – Вы хоть представляете себе, какое важное значение имеет это здание? Знаете ли вы, что здесь размещаются все высшие государственные организации, включая самые секретные?
– Я знаю, что это очень важное здание, – замялся Джоэнис. – Но…
– Тогда вы можете оценить и то положение, в котором мы окажемся, если наши враги разберутся в структуре здания и размещения его кабинетов, – продолжил полковник. – В наши коридоры просочатся шпионы. Переодетые в солдат и конгрессменов, они получат доступ к важнейшим сведениям. Никакие меры безопасности не помогут изолировать шпиона, вооружённого подобной информацией. И тогда нам конец, дорогой сэр. А план, который вы держите в руках и который собьет с толку любого шпиона, – это одна из важнейших гарантий сохранности наших секретов.
– Думаю, что так оно и есть, – вежливо согласился Джоэнис.
Полковник картографии любовно погладил лист бумаги с изображенным на нём планом.
– Вы даже не представляете себе, насколько трудно составить такой план.
– Да что вы?! – изумился Джоэнис. – Я-то думал, что это очень просто: достаточно нарисовать план воображаемой территории.
– Непрофессионалы всегда так думают. Только наш брат картограф – или шпион! – способен должным образом оценить сложность задачи. Создать план, который ничего не раскрывает и в то же время вызывает ощущение правдоподобия, – это, дружище, требует высочайшего искусства!
– Не сомневаюсь, – сказал Джоэнис. – Но зачем вам вообще понадобилось создавать фальшивый план?
– Ради безопасности, – объяснил полковник. – Чтобы это понять, вы должны знать ход мыслей шпиона, – что он думает, когда получает подобную карту. Вы увидите, как она разит его самое слабое место, дезорганизуя куда сильнее, чем отсутствие карты вообще.
Джоэнис признался, что ничего не понимает. Полковник ответил – всё очень просто, нужно лишь разбираться в шпионской натуре. И для иллюстрации своих слов рассказал историю о шпионе – как он себя повёл, завладев картой.

ИСТОРИЯ ШПИОНА 

Шпион (по рассказу полковника) преодолел все преграды и, вооружённый великолепной картой, проник в глубь здания. И вот он обращается к ней и вдруг понимает, что карта не отображает реального положения дел. В то же время очевидно и качество исполнения – отличная печать, дорогая бумага, – и регистрационный номер на месте, и штамп есть соответствующий. Вроде бы все четко ясно – настоящий шедевр картографического искусства…
Что сделает шпион? Отбросит бесполезный документ и попытается самостоятельно зарисовать все хитросплетения ходов и выходов в потрёпанном блокнотике паршивой шариковой ручкой? Нет, разумеется. Может, это и самый правильный вариант, но наш шпион – всего лишь человек. Мериться своими жалкими умениями с мастерами обобщения, вычленения главного, наглядного представления и рисования? Нужна невероятная смелость и уверенность в себе, чтобы отказаться от потрясающей карты у тебя в руках и двигаться дальше, полагаясь исключительно на собственные чувства. Если бы у шпиона имелись необходимые для этого качества, разве он стал бы тем, кем стал? Он был бы прирождённым лидером, или гениальным артистом, или учёным. Однако он ни то, ни другое, ни третье, он всего лишь шпион. Человек, который сам не совершает открытия, а разнюхивает то, что делают другие, выведывает чужие знания. Такой образ действий неизбежно предполагает веру в существование некоей скрытой истины: ведь ни один настоящий шпион никогда не признает, что всю жизнь гонялся за ничего не значащими фальшивками.
Все это очень важно понять при исследовании его натуры – и особенно в тот момент, когда он с похищенной правительственной картой проник в глубь тщательно охраняемого здания. Думаю, такого шпиона можно по справедливости назвать образцовым представителем своей профессии, одним из лучших, преданным делу, исполненным хитрости и упорства. Именно эти качества позволили ему преодолеть все опасности и привели к желаемой цели. Однако в то же время они определяют ход его мыслей, ограничивая выбор действий. Какие-то решения становятся для шпиона просто невозможными. Так что мы должны понимать: чем лучше он в своем ремесле, чем искушеннее, чем больше ему предан, чем опытнее и терпеливее – тем меньше он способен отбросить эти свои достоинства и вместе с ними карту, взять ручку и чистый лист бумаги и зафиксировать то, что видит. Для вас, возможно, такой выход был бы естественным, однако шпиону он представляется совершенно неприемлемым, отталкивающим и несовместимым с его гением.
Он начинает рассуждать привычным ему и вроде бы единственно возможным образом – хотя на самом деле всего лишь пытается уклониться от очевидного противоречия, которое отвергают его разум и инстинкты. Вот настоящая правительственная карта, а вот, прямо здесь, многочисленные коридоры и двери. С виду документ такой же подлинный и важный, как и другие, которые шпион добыл, рискуя жизнью. «Может ли эта карта быть фальшивкой? – спрашивает он себя. – Я знаю, что она выпущена официально, и чиновник, у которого я её выкрал, явно дорожил ею и не сомневался в её ценности. Оправданно ли игнорировать карту лишь потому, что она якобы не соотносится с тем, что я вижу перед собой?»
Шпион обдумывает всё и так, и сяк и наконец находит ключевое слово: якобы. Карта только кажется не имеющей отношения к реальности! На секунду он едва не поддался заблуждению. Создателям карты почти удалось провести его, мастера притворства и обмана, который всю жизнь выведывал их секреты. Теперь, однако, ему всё ясно. «Они пытались надуть меня с помощью моих же трюков!».
Под этим шпион понимает, естественно, образ мыслей, аналогичный его собственному. Он даже польщён. Дурное настроение, вызванное расхождением между картой и реальностью, бесследно испарилось. Он бодр, энергичен, готов к любым трудностям и полон решимости расследовать возникшую проблему до конца.
«Рассмотрим факты и то, что из них следует, – говорит шпион сам себе. – Прежде всего, могу сказать определенно: эта карта важна. Всё, что я о ней знаю, и весь мой опыт позволяют сделать такое предположение. Мне также известно, что она якобы не отображает реального положения вещей. Совершенно очевидно, однако, что между ней и зданием, которое она должна описывать, существует некая взаимосвязь. Какая именно? И что на самом деле представляет собой карта?»
После секундного размышления шпион приходит к умозаключению: «Вывод один – в неё вплетен какой-то хитрый, искусный шифр, который должен ввести непосвящённого в заблуждение. Те, для кого предназначена карта, знают об этом, а мне данное обстоятельство было неизвестно – до настоящего момента».
Тут шпион выпрямляется во весь рост и добавляет: «Тем не менее я всю свою жизнь занимался разгадыванием шифров. Ничто другое так меня не занимает. Можно сказать, я был рожден, чтобы их распутывать. И вот провидение и случай привели меня сюда с этим важнейшим закодированным посланием в руках!»
Шпион приходит в возбуждение, почти в восторг. Однако затем спрашивает себя: «Не слишком ли категорично я принимаю с самого начала, что карта настоящая, только лишь зашифрованная? Не напрасно ли отметаю заранее другие возможности? Ведь мне на собственном горьком опыте известно, как изворотлив человеческий мозг. Я сам тому живое подтверждение – только благодаря моему хитроумию мне удается оставаться незамеченным посреди сонмища врагов и добывать их секреты. Памятуя об этом, разве справедливо отказывать им в праве на подобное же коварство?»
Тогда он говорит себе: «Хорошо. Хоть разум и инстинкты подсказывают мне, что карта во всех отношениях подлинная, а меня ввело в заблуждение лишь отсутствие ключа к шифру, нужно признать и такую возможность – какая-то информация здесь фальшивая, а какая-то настоящая. Подобное предположение вполне обоснованно. Очевидно, чиновника, у кого я выкрал карту, интересовала лишь истинная её часть. Вооружённый неким изначальным знанием, которым я не обладаю, он следовал только ей, насколько это ему было необходимо для выполнения своих обязанностей. Он заурядный скучный служака, карта и шифр как таковые ему не интересны; ему нужно всего-навсего добраться по ней до своего кабинета. Сама карта и искусно переплетённая с ней ложная часть его не волнуют. Последнюю он просто игнорирует. И неудивительно. Работа чиновника никак не связана с картами, ему так же нет дела до их природы, как мне – до мелких деталей того, чем он занимается. Как и у меня, у чиновника нет времени вникать во всё, что его прямо не касается. И он спокойно пользуется картой, не принимая её близко к сердцу».
Шпиона искренне поражает и даже печалит мысль о том, что кому-то может быть совсем не интересна карта, на которую смотришь каждый день. Какие странные все же существа люди! Чиновник подходит к ней чисто утилитарно, не задаваясь вопросами о её тайнах, тогда как шпиону доподлинно известно, что главное как раз – понять в полной мере, что она собой представляет и что она отображает. Только в этом случае он постигнет остальное и перед ним откроются все секреты здания. Истина столь очевидна, что отсутствие интереса кажется просто непостижимым. Стремление узнать о карте как можно больше для шпиона настолько естественно, необходимо и универсально, что он видит в чиновнике чуть ли не представителя какого-то другого биологического вида, не человека.
«Ну нет, – возражает шпион сам себе. – Это заблуждение. Наверное, разница между нами в наследственности, влиянии окружающей среды или ещё в чём-то подобном. Не будем зацикливаться. Мне прекрасно известно, как странно и непостижимо способны вести себя люди. Даже шпионы, которых легче всего понять, по-разному смотрят на вещи и действуют неодинаково. Мы вообще живем в странном мире… Что я знаю об истории, психологии, музыке, искусстве, литературе? Да, я могу, конечно, поддерживать связный разговор на все эти темы, однако в глубине души сознаю, что совершенно в них не разбираюсь».
Шпион приходит в уныние, однако затем успокаивается. «По счастью, в одном я точно хорош – в своём деле. Никто не может быть экспертом во всём, но уж тут я приложил максимальные усилия, чтобы им стать. На это и уповаю. Именно в ограниченности рамками ремесла лежит истинная глубина моей натуры и то мерило, с которым я подхожу к жизни. Я знаю очень много и об истории, и о психологии шпионства. Я перечитал всю специальную литературу. Я видел портреты знаменитых представителей профессии и часто слушал широко известную оперу о шпионах. Погружённость в одну тему служит твёрдым основанием для позиции, с которой я смотрю на мир. Стоя на ней, я могу видеть вещи под определённым углом».
«Конечно, – напоминает себе шпион, – ни в коем случае нельзя совершать ошибку, сводя всё только к своему ремеслу и его приемам. Разумному человеку следует избегать подобных упрощений. Нет, шпионство – далеко не всё! Однако это ключ ко всему».
Придя к такому выводу, шпион продолжает: «Да, шпионство – далеко не всё, но, по счастью, к данному случаю оно имеет самое прямое отношение. Карты – краеугольный камень нашего дела. Когда я держу одну из них в руках и знаю, что она выпущена правительством, передо мной стоит задача, решение которой – целиком в моей компетентности. А если карта ещё и зашифрована, то она тем более связана с моим ремеслом».
Теперь он готов приступить к анализу. Шпион говорит себе: «Есть три варианта. Первый – карта настоящая и закодирована. В таком случае, призвав на помощь всё свое терпение и способности, я разгадаю код. Второй – карта лишь отчасти истинна и опять же зашифрована. У того, кто незнаком с подобным, это вызвало бы замешательство, но для эксперта и такая трудность вполне преодолима. Как только мне удастся восстановить даже крохотную долю той правды, которая здесь содержится, сразу откроется и всё остальное. Останется ещё ложная часть, которую кто-нибудь другой просто отбросил бы, – только не я. Я поступлю с ней так же, как поступил бы со всей картой, окажись она фальшивой, – что представляет собой третий вариант. Если она целиком поддельная, необходимо определить, какую информацию можно извлечь из этого обстоятельства. Хотя сама идея полностью фальшивой правительственной карты абсурдна, допустим всё же, что дело обстоит именно так. Если точнее, предположим, что она намеренно была создана фальшивой. Тогда возникает вопрос – как рисуют подобные карты?
Насколько мне известно, это далеко не просто. Если составитель работает в самом здании, ходит по его коридорам из кабинета в кабинет, то знает здесь всё, как никто другой. Сможет ли он удержаться от того, чтобы ненамеренно отразить в своем труде часть истины? Разумеется, нет! Полное погружение в окружающую реальность сделает задачу нарисовать целиком вымышленную карту невыполнимой. Я же почти наверняка найду эту случайно допущенную оплошность, и тогда ревностно охраняемые тайны здания немедленно падут.
Однако предположим, что на высшем уровне это всё предусмотрели и подошли к задаче весьма тщательно. Учитывая сложность ситуации, будем, как в суде, толковать малейшие сомнения в их пользу. Они понимают – чтобы карта выполнила своё предназначение, её должен нарисовать умелый картограф, который сможет соблюсти необходимые логические законы её составления. И при этом она должна быть полностью ложной и даже случайно не совпадать с реальностью.
Допустим, для выполнения задачи привлекли гражданского специалиста. Привели сюда – в условиях высочайшей секретности, с завязанными глазами – и велели нарисовать карту воображаемого здания. И он выполнил требуемое. Однако её часть все равно случайно могла оказаться истинной. Нужна проверка правительственного картографа, которому место знакомо. Кому же ещё судить? Он всё сопоставляет и говорит – отлично, карта целиком и полностью фальшивая.
И даже в таком пиковом случае она является не более и не менее как шифром! Её нарисовал квалифицированный гражданский специалист, и она удовлетворяет общим принципам составления карт. Она изображает здание и отвечает правилам картографирования. Её сочли неправдоподобной, однако сделал это тот, кому известно настоящее положение дел и кто мог оценить все детали. Таким образом, якобы ложная карта – просто перевёрнутый или искажённый образ истины, доступной официальному правительственному картографу. Взаимосвязь между реальностью и фальшивкой необходимо определяется его посредническим суждением: он знаком как с правдой, так и с вымыслом, и счёл их совершенно различными. Таким образом, получившаяся карта, будучи логическим искажением истины, вполне может быть названа шифром! А раз шифр подчиняется общепринятым для карт и зданий правилам, то вполне может быть разгадан!
Так анализ трёх возможных вариантов в итоге сводит их к одному – карта настоящая, но зашифрована. Потрясенный своим открытием, шпион восклицает: «Они думали, что смогут обыграть меня на моём же поле! В поисках истины я всю жизнь промышлял притворством и обманом, неизменно понимая, что к чему. В силу своей натуры и опыта я как никто другой знаю, что ложной информации не существует – всё либо правда, либо шифр. Если первое – я просто последую за ней, если второе – я его разгадаю. В конце концов, шифр есть не что иное, как скрытая правда!»
Наш шпион счастлив. Он преодолел невероятные препятствия и не побоялся взглянуть в лицо самой страшной возможности. Награда уже близко.
И вот, любовно держа искусно составленную карту в руках и не отрывая от неё глаз, он приступает к поистине кульминационной задаче своего жизненного пути, для решения которой и целой вечности будет мало. Шпион начинает расшифровывать заведомую фальшивку.

ПОЯСНЕНИЕ КАРТОГРАФА 

Полковник закончил, и некоторое время они с Джоэнисом стояли молча.
– Жаль беднягу, – проговорил наконец Джоэнис.
– Да, грустный получился рассказ, – кивнул полковник. – Однако в конечном счете такова история всех людей.
– И что ждёт шпиона, если его поймают?
– Он сам выбрал себе наказание – расшифровать карту.
Ничего хуже Джоэнис не мог вообразить.
– И много шпионов вы ловите здесь, в Октагоне? – спросил он.
– До настоящего времени, – сказал полковник, – ни один шпион не смог совладать с нашими наружными мерами безопасности и проникнуть внутрь здания.
Должно быть, полковник уловил тень разочарования на лице Джоэниса, потому что быстро добавил:
– Это, разумеется, не умаляет достоинств моей истории. Если шпион, несмотря на все меры безопасности, заберётся сюда, он поведёт себя именно так, как я рассказал. И поверьте, шпионы еженедельно попадаются в сети нашей наружной охраны.
– Я не заметил вообще никакой охраны, – сказал Джоэнис.
– Конечно не заметили. С одной стороны, вы – не шпион. С другой стороны, служба безопасности хорошо знает своё дело и не обнаруживает своего присутствия. Она действует только по необходимости. По крайней мере, ныне дела обстоят именно так. Но, предвидя, что в будущем появятся более коварные шпионы, мы в Картографии заготовили фальшивые планы.
Джоэнис кивнул. Теперь ему не терпелось заняться своими собственными делами, однако он не очень-то понимал, куда направить стопы. Решив действовать окольным путем, он спросил полковника:
– Вы убеждены, что я не шпион?
– Любой человек в каком-то смысле шпион, – пожал плечами полковник. – Но поскольку вы вкладываете в это слово конкретный смысл, отвечу: да, я убежден, что вы не шпион.
– Тогда сообщаю вам, что я нахожусь здесь в соответствии с особыми инструкциями и обязан явиться в определенный кабинет.
– Могу ли я взглянуть на ваши инструкции? – попросил полковник.
Джоэнис передал ему бумагу. Полковник изучил документы и вернул их.
– На вид – в полном порядке. Вам следует немедленно явиться в указанный кабинет.
– В этом-то и проблема, – сказал Джоэнис. – По правде говоря, я заблудился. Я пытался воспользоваться одним из ваших блистательных фальшивых планов и, вполне естественно, так никуда и не пришёл. Поскольку теперь вы знаете, что я не шпион и нахожусь здесь по служебному вопросу, я был бы в высшей степени признателен, если бы вы оказали мне посильную помощь.
Джоэнис сформулировал свою просьбу в осторожных и окольных выражениях, полагая, что это более соответствует строю мыслей полковника. Однако полковник отвёл глаза, и на его лице отразилось сильнейшее замешательство.
– Боюсь, что я не в силах вам помочь. Я не имею ни малейшего понятия, где расположен тот самый кабинет, и даже не могу посоветовать, в каком направлении вам надлежит двигаться.
– Как же так! – вскричал Джоэнис. – Вы ведь картограф! И хотя вы чертите в основном фальшивые планы, я уверен, что вы создаёте и подлинные, поскольку это заложено в самой природе вашей профессии.
– Всё, что вы говорите, совершенно правильно, – сказал полковник. – Особенно в том, что касается природы профессии. Каждый может догадаться, какова природа картографа, поскольку эта природа заключается в его работе. А работа эта в том, чтобы создавать карты и планы высочайшей точности, планы настолько ясные и чёткие, что следовать им мог бы даже законченный тупица. Моя функция была извращена по необходимости, которая выше моего понимания, поэтому я должен большую часть своего времени рисовать фальшивые планы, которые лишь создают впечатление подлинности. Но, как вы уже догадались, ничто не может удержать истинного картографа от создания истинных планов. Я стал бы заниматься этим, даже если бы мне строго-настрого запретили. К счастью, никто ничего подобного не запрещал. Более того, я получил на этот счёт точный приказ.
– От кого? – спросил Джоэнис.
– От высшего начальства в этом здании, – ответил полковник. – Те, кто возглавляют службу безопасности, пользуются подлинными планами, чтобы легче было дислоцировать и размещать вверенные им силы. Разумеется, подлинные планы служат им только для удобства – это всего лишь клочок бумаги, с которым сверяются столь же небрежно, сколь небрежно мы поглядываем на часы: сколько там натикало – полчетвертого или без двадцати четыре. Если нужно, они могут обходиться вовсе без планов, полностью полагаясь на собственные знания и власть. Подлинные планы для них – досадная мелочь, ничего серьёзного.
– Если вы чертите для них настоящие планы, – сказал Джоэнис, – то наверняка можете подсказать мне, в какую сторону надобно двигаться.
– Нет, не могу, – возразил полковник. – Только высшие чины знают это здание настолько хорошо, чтобы ходить куда им вздумается.
Полковник поймал недоверчивый взгляд Джоэниса и добавил:
– Понимаю, мои слова кажутся вам неправдоподобными, но, видите ли, за один приём я вычерчиваю лишь небольшую часть всего здания. Никакой другой метод не дает благоприятных результатов, ибо здание очень велико и запутанно. Чертеж я посылаю в вышестоящую инстанцию со специальным курьером. Затем я вычерчиваю следующую секцию, и так далее. Вероятно, вы думаете, что я могу мысленно объединить мои знания об отдельных секциях и составить представление о всём здании в целом? Скажу вам сразу: нет, не могу. Существуют ещё и другие картографы; они вычерчивают те части здания, которые я никогда не видел. Но даже если бы я лично собрал по кусочкам всю структуру здания, я ни за что не смог бы сложить все части в целостную картину. Любая секция здания кажется доступной моему пониманию, и я с величайшей точностью отображаю её на бумаге. Однако, когда речь заходит о том, чтобы охватить разумом все вычерченные мною бесчисленные секции, я совершенно теряюсь и не в силах отличить одну от другой. А если я размышляю об этом слишком долго, у меня пропадают сон и аппетит, я начинаю много курить, ищу утешения в выпивке, и это плохо сказывается на моей работе. Порой, когда меня одолевают пороки, я допускаю ошибки и не осознаю нанесённого ущерба, пока начальство не спускает мне часть плана на переработку. Это подрывает мою веру в собственные способности, и тогда я спешу покончить с дурными привычками и погружаюсь в работу: продолжаю мастерски вычерчивать по одной секции в один прием и не мучаюсь домыслами о здании в целом.
Полковник сделал паузу и потер глаза.
– Как вы можете предположить, – продолжил он, – моей решимости хватает ненадолго, особенно когда я нахожусь в компании моих друзей-картографов. В таких случаях мы порой обсуждаем структуру здания и пытаемся меж собой определить, какова она на самом деле. Обычно мы, картографы, довольно робкие люди. Как и шпионы, мы предпочитаем трудиться в одиночестве и не обсуждать друг с другом нашу работу. Но одиночество, которое мы так любим, порой становится просто непомерным, и тогда мы преодолеваем условности нашей природы и начинаем вести разговоры о здании: каждый из нас с горячностью и без всякой ревности добавляет свой кусочек к общему знанию, после чего мы силимся понять всё здание в целом. Вот тут-то мы и осознаём бесплодность наших усилий.
– Почему же? – удивился Джоэнис.
– Как я вам уже говорил, – ответил полковник, – секции общего плана, которые мы вычерчиваем, порой возвращают нам для переработки. Но когда мы – картографы – обмениваемся мнениями, то часто обнаруживаем, что двое из нас чертили одну и ту же секцию, причём каждый запомнил её и отобразил по-своему. Разумеется, подобные ошибки – в природе человека, и их следует ожидать. Но что приводит нас в замешательство – так это те случаи, когда начальство принимает обе версии. Можете вообразить себе чувства картографа, когда он узнает о чём-либо подобном!
– У вас есть какие-нибудь объяснения этому? – спросил Джоэнис.
– Ну, с одной стороны, у каждого картографа свой индивидуальный стиль, свои особенности метода; а отсюда – и вполне объяснимые расхождения. С другой стороны, даже самая блестящая память – ненадежный инструмент, поэтому вполне вероятно, что мы чертили совсем не ту секцию. Однако, по моему разумению, этих объяснений недостаточно, и только одно соображение представляется здравым.
– Какое же? – спросил Джоэнис.
– По-моему, рабочие, выполняя приказ высокого начальства, постоянно перестраивают отдельные части здания. Это единственное объяснение, которое меня удовлетворяет. Я даже мельком видел людей, очень похожих на рабочих. Но если бы я и не видел их, то всё равно считал бы, что этим всё объясняется. Вы только вдумайтесь. Начальство озабочено соображениями безопасности, а лучшая из возможных мер безопасности – держать здание в постоянном тонусе перемен. Далее, если бы здание пребывало в статике, достаточно было бы провести одну-единственную картографическую съёмку, между тем мы только и делаем, что чертим да перечерчиваем. Наконец, чем занимается большое начальство? Оно пытается управлять очень сложной и постоянно меняющейся мировой системой. Следовательно, если меняется мировая система, то должно меняться и здание. Следует построить больше офисов, а старые офисы нужно приспособить под новых обитателей; ряд кабинетов сносится, и на этом месте возникает большой зал; целые коридоры закрываются, чтобы там проложить новую проводку и новые трубы. И так далее. Кое-где ремонт делается открыто, и это видят все, не только картографы. Но иные перестройки совершаются сугубо втайне или же в тех частях здания, которые я, например, не могу посетить, пока работа не завершена. И тогда новые части самым непостижимым образом начинают походить на старые части, хотя я всё равно могу почувствовать разницу. Вот почему я полагаю, что здание постоянно меняется, и, таким образом, охватить всю структуру в целом совершенно невозможно.
– Если это здание, как вы говорите, непостижимо, как же вы отыскиваете дорогу в собственный кабинет? – удивился Джоэнис.
– Увы, стыдно признаться: в данной ситуации опыт картографа мне не помощник. Я нахожу свой кабинет таким же образом, каким все здесь отыскивают свои кабинеты, – руководствуясь особым чутьем, которое сродни инстинкту. Большинство сотрудников не подозревает об этом. Они считают, что в выборе дороги каким-то образом участвует интеллект, что память подсказывает им: «поворот направо», «поворот налево». Как и шпионы, они полагают, что если захотят, то узнают об этом здании всю правду. Вы расхохотались бы, а может, и разрыдались бы, если бы послушали, что эти люди твердят о нашем здании, – хотя ни один из них в жизни не осмелился высунуть нос дальше коридора, ведущего к его кабинету. Но я картограф, и я брожу по всему зданию, ибо такова моя работа. Иногда на территории, которую я уже миновал, происходят грандиозные перемены, неузнаваемо преображающие её облик. Что делать? Каким путем возвращаться? И тогда какое-то чувство – не разум и не знание – направляет меня к кабинету, точно так же, как управляет оно и прочими чиновниками.
– Понятно, – произнес Джоэнис, хотя на самом деле ничего не понял и пребывал в полном замешательстве. – Значит, вы действительно не знаете, как я должен поступить, чтобы попасть в указанный кабинет?
– Действительно не знаю.
– Может быть, вы посоветуете, на что я должен обращать внимание в поисках дороги? Может быть, есть какие-нибудь ориентиры?
– Я крупнейший знаток этого здания, – грустно промолвил полковник. – И мог бы рассказывать о нём целый год, ни разу не повторившись. Но, к несчастью, я не знаю ничего такого, что могло бы помочь вам в вашей исключительной ситуации.
– Как вы думаете, я найду когда-нибудь кабинет, в который меня послали? – спросил Джоэнис.
– Если поручение, ожидающее вас, на самом деле важное, – сказал полковник, – и если большое начальство заинтересовано в том, чтобы вы нашли этот кабинет, – я уверен, у вас не возникнет никаких трудностей. С другой стороны, может статься, что ваше дело представляет важность только для вас самих и больше ни для кого другого, – тогда поиски, вне всякого сомнения, затянутся надолго. Правда, у вас есть официальные инструкции, но я подозреваю, что большое начальство время от времени посылает людей в воображаемые кабинеты, – просто чтобы проверить надежность внутренней системы безопасности. Если вас постигла такая участь – тогда действительно шансы на успех крайне малы.
– Так или иначе, перспективы у меня не очень-то радужные, – уныло произнёс Джоэнис.
– Ну, дорогой мой, это риск, на который в данных условиях должен идти каждый из нас, – сказал полковник. – Шпионы подозревают, что руководители посылают агентов с опасными заданиями только для того, чтобы избавиться от них, а картографы подозревают, что их заставляют чертить планы только для того, чтобы занять их работой и отвратить от злонамеренной праздности. У каждого свои сомнения, и мне остается только пожелать вам успехов и выразить надежду на то, что ваши сомнения не подтвердятся.
Затем полковник учтиво поклонился и пошёл дальше по коридору.
Джоэнис посмотрел ему вслед и подумал о том, чтобы пойти тем же путём. Но он уже ходил той дорогой, и ему показалось, что испытанием истинной веры было бы движение вперёд, в те края, о которых он ничего не знал, а не движение вспять при первой неудаче.
Поэтому Джоэнис отправился вперёд, и не только ради испытания веры. Он заподозрил, что тем коридорам, по которым он недавно прошёл, уже придали новый вид.
Джоэнис шагал по огромным залам, вверх по лестницам, по обходным галереям, по вестибюлям и холлам, и снова по коридорам. Он подавлял в себе желание свериться с замечательным фальшивым планом, но в то же время не мог осмелиться выкинуть эту бумажку. Поэтому он засунул её поглубже в карман и продолжал идти.
Непонятно, сколько прошло времени; в конце концов Джоэнис смертельно устал. Теперь он находился в старинной части здания. Полы здесь были большей частью из дерева, а не из мрамора, доски сильно прогнили, и каждый шаг грозил опасностью. Стены, покрытые скверной штукатуркой, облупились, в них зияли дыры. В некоторых местах обнажилась проводка; было видно, что изоляция превратилась в труху, – того и жди пожара. Даже потолок не внушал доверия: местами он угрожающе вспучился, и Джоэнис опасался, что перекрытия обрушатся прямо ему на голову.
Когда-то здесь размещались различные отделы и службы, но теперь всё исчезло, и помещения срочно нуждались в капитальном ремонте. Джоэнис даже углядел на полу брошенный рабочими молоток. Это вселяло надежду на то, что ремонтные работы когда-нибудь возобновятся, хотя пока он не встретил ни одного рабочего.
Окончательно заблудившись и впав в полное уныние, Джоэнис растянулся во весь рост на полу, – сильнейшая усталость не оставляла иного выбора. Через минуту он заснул глубоким сном.

История Тезея 

Джоэнис проснулся от неясного беспокойства и тут же вскочил на ноги. Он услышал чьи-то шаги, а затем увидел человека, идущего по коридору.
Это был высокий мужчина в расцвете сил, с умным лицом, которое выражало крайнюю подозрительность.
Мужчина держал в руках большой моток тонкой проволоки, насаженный на спицу. Двигаясь по коридору, он разматывал проволоку, которая ложилась на пол и змеилась там, тускло поблескивая.
При виде Джоэниса лицо его исказилось гневом, на нём пролегли жесткие складки. Мужчина вдруг выхватил из-за пояса револьвер и прицелился.
– Стойте! – закричал Джоэнис. – Что бы вы ни думали, я не сделал вам ничего плохого!
С видимым усилием взяв себя в руки, человек не стал нажимать на спусковой крючок. Его глаза, ещё секунду назад безумно горевшие, обрели нормальное выражение. Он засунул револьвер за пояс и сказал:
– Извините великодушно. По правде говоря, я принял вас за другого.
– Я так похож на него? – спросил Джоэнис.
– Не совсем, – сказал мужчина. – Но в этом чёртовом здании у меня что-то распустились нервы и появилась привычка сначала стрелять, а потом думать. Впрочем, моя миссия имеет настолько важное значение, что эти порывы горячей и чувствительной души, конечно же, простительны.
– Какова же ваша миссия? – поинтересовался Джоэнис.
– Моя миссия, – гордо заявил незнакомец, – заключается в том, чтобы принести людям мир, счастье и свободу.
– Немало, – заметил Джоэнис.
– Меньшим я бы ни за что не удовлетворился, – сказал человек. – Хорошенько запомните мое имя. Меня зовут Джордж П. Тезей. Без ложной скромности я надеюсь остаться в людской памяти как герой, сокрушивший диктатуру и освободивший народ. Мой подвиг навеки останется символом мужества и по праву будет считаться добродетельнейшим и справедливейшим деянием.
– Какой подвиг вы намереваетесь совершить? – спросил Джоэнис.
– Я собираюсь собственноручно убить тирана, – сказал Тезей. – Этому человеку удалось добраться до вершин власти в этом здании, и множество легковерных дураков считают его благодетелем, потому что он отдает приказы о строительстве дамб против наводнений, и финансирует медицинскую помощь страждущим, и раздает пищу голодающим, и творит множество других подобных дел. Кое-кого это может обмануть, но меня вокруг пальца не обведёшь.
– Если он действительно всё это делает, – заметил Джоэнис, – тогда получается, что он на самом деле благодетель.
– Так и думал, что вы это скажете, – произнёс Тезей с горечью. – Вы, как и большинство людей, попались на удочку тирана. Я даже не смею надеяться, что вы перемените свою точку зрения. Я не силён в науке убеждать, между тем как у этого человека состоят на службе лучшие пропагандисты. Мой единственный защитник – это будущее. В данный же момент я могу лишь рассказать вам, что знаю сам, – рассказать правду, какой бы грубой и отталкивающей она ни была.
– Буду вам очень признателен, – сказал Джоэнис.
– Ну хорошо, – начал Тезей. – Подумайте вот о чём. Для того чтобы вершить добрые дела, этот человек должен был достичь высокого положения. Для того чтобы достичь высокого положения, он раздавал взятки и сеял раздоры, убивал тех, кто вставал у него на пути, подкупал властное меньшинство и обрекал на голод бедствующие массы. Наконец, когда он получил поистине беспредельную власть, он занялся общественным переустройством. Но, разумеется, не из любви к обществу. Нет, он занялся этим, как вы или я занялись бы прополкой сада, – единственно ради того, чтобы его глаза могли отдыхать на чём-то приятном, а не созерцали бы уродства. Так всегда бывает с тиранами, они идут на всё, чтобы добраться до власти, и потому порождают и увековечивают то самое зло, которое они якобы призваны искоренять.
Джоэнис был тронут словами собеседника, однако тревога его не улеглась: глаза Тезея бегали и зловеще блестели. Поэтому Джоэнис заговорил как можно осторожнее:
– В общем-то, я понимаю, почему вы хотите убить этого человека.
– Нет, не понимаете, – мрачно заявил Тезей. – Вы, наверное, думаете, что я всего лишь хвастливый болтун, обуреваемый сумасбродными идеями, безумец с револьвером в руке. Вы ошибаетесь. Я обычный человек, и если я смогу свершить доброе дело и завоевать хорошую репутацию, я буду счастлив. Моя акция против тирана носит преимущественно личный характер.
– Вот как? – удивился Джоэнис.
– Этот тиран, – продолжил Тезей, – в частной жизни проявляет вкусы столь извращённые, что они могут сравниться лишь с тем звериным инстинктом, который влёк его к власти. Обычно подобную информацию держат в тайне или же высмеивают, объявив её бреднями завистливых идиотов. Пропагандисты тирана умело следят за этим. Но я знаю правду.
Однажды тиран проезжал через мой родной город в бронированном чёрном «Кадиллаке». Он сидел за пуленепробиваемым стеклом, попыхивая большой сигарой, и время от времени взмахом руки приветствовал толпу. Вдруг его взгляд упал на маленькую девочку, и он приказал шофёру остановиться.
Его телохранители разогнали людей, и лишь немногие – те, кто наблюдал из окон подвалов и с крыш домов – стали свидетелями последовавшей сцены. Тиран вышел из машины и подошёл к маленькой девочке. Он предложил ей мороженое и конфеты и стал просить её сесть с ним в автомобиль.
Некоторые из свидетелей поняли, что происходит, и бросились, чтобы спасти ребенка. Однако телохранители открыли по ним огонь. Они стреляли из бесшумных пистолетов, чтобы не испугать девочку. Ей они сказали, что, мол, эти дяди решили немного поспать на улице.
И всё же в девочке, несмотря на всю её невинность, проснулись какие-то подозрения. Что-то напугало её: то ли красное, обливающееся потом лицо тирана, то ли его толстые трясущиеся губы. И хотя ей очень хотелось конфет и мороженого, девочка решительно отказалась. Тиран просто трясся от похоти, и те из нас, кто беспомощно наблюдал из окон подвалов, покрылись потом из страха за девочку.
Задумчиво посмотрев на чудесные сласти и отметив нервические судороги тирана, девочка переменила своё решение. Она сказала, что сядет в машину только со своими подругами. Ужасно, до чего простодушна невинность: девочка считала, что она будет в безопасности среди своих друзей.
Тиран расцвел от радости. Было ясно, что он получил больше того, на что рассчитывал. «Чем больше – тем веселее» – гласил его зловещий лозунг. Он сказал девочке, что если ей так хочется, она может пригласить друзей.
Дети стайкой слетелись к чёрному «Кадиллаку». Они прибежали бы и без приглашения, потому что у тирана хватило ума включить автомобильный приемник, и из машины доносилась чарующая музыка.
Под звуки весёлой музыки тиран раздал сласти, усадил всех детей в свой огромный автомобиль и захлопнул дверцу. Телохранители на мощных мотоциклах окружили машину тесным кольцом. Затем все умчались, спеша предаться позорнейшей оргии в одной из потайных комнат тирана, специально предназначенной для развлечений. О тех детях никто больше никогда не слышал. А девочка, как вы, наверное, уже догадались, была моей родной сестрой. Её забрали на моих глазах, кругом лежали мёртвые тела горожан, а я взирал на происходящее из окна подвала, не в силах чем-либо помочь.
Тезей вытер глаза – слёзы из них лились уже потоком.
– Теперь вы знаете те подлинные причины личного характера, по которым я собираюсь убить тирана, – сказал он Джоэнису. – Я должен искоренить зло, отомстить за павших товарищей, спасти бедных детей и, главное, отыскать мою несчастную сестру. Я не герой, я всего лишь обычный человек. Страшные события заставили меня взяться за это праведное дело.
Джоэнис – а его глаза тоже были далеко не на сухом месте – обнял Тезея и воскликнул:
– От всего сердца желаю удачи в вашем нелёгком поиске! Я очень надеюсь, что вы преуспеете в вашей борьбе со столь ужасным тираном.
– Я тоже надеюсь на это, – сказал Тезей. – Мне не занимать решимости и коварства. Начать с того, что я разыскал дочь тирана. Я втёрся к ней в доверие, призвав на помощь всё свое обаяние, и наконец она в меня влюбилась. Тогда я совратил её и даже испытал некоторое удовлетворение от содеянного, ибо она не особенно отличалась по возрасту от моей несчастной сестры. Она жаждала выйти за меня замуж, и я обещал жениться на ней, хотя скорее перерезал бы себе горло. Далее я, хитроумно выбрав подходящий момент, объяснил ей, что за человек её отец. Поначалу она не хотела мне верить: эта маленькая идиотка страстно любила своего отца-тирана! Но меня она любила ещё сильнее. И вот финальный шаг: я попросил, чтобы она помогла мне в деле убийства её отца. Можете представить, как это было трудно! Противная девчонка не желала, чтобы её папочку убили: не важно, что он – само воплощение зла, не важно, что он творит жуткие вещи. Но я пригрозил, что брошу её навсегда, и она, разрываясь между любовью ко мне и любовью к отцу, едва не сошла с ума. Снова и снова она умоляла меня забыть прошлое: ведь ни один акт мести не может стереть содеянного. «Давай убежим, – говорила она, – будем жить где-нибудь далеко-далеко от моего отца, и ты будешь думать только обо мне, а о нём не будешь думать вовсе». Как будто, глядя на неё, я мог не видеть черт её отца! Много дней подряд она удерживала меня, думая, что сумеет убедить, заставить действовать так, как хочет она. Без конца объяснялась в любви, истерически клялась, что никогда и ни за что не допустит разлуки, а если случится так, что меня постигнет смерть, то она тогда убьёт себя тоже. И говорила ещё много подобных глупостей, которые я, как человек здравомыслящий, находил совершенно отталкивающими.
Наконец я отвернулся от неё и стал прощаться. И тут вся её непреклонность рухнула. Это маленькое чудовище согласилось помочь мне в убийстве – при том условии, что я дам клятву никогда не бросать её. Конечно, я дал такую клятву. Я пообещал бы что угодно, лишь бы добиться требуемой помощи.
Она выдала мне то, что знала только она одна, а именно – рассказала, как в огромном здании найти кабинет её отца. Ещё она дала мне моток проволоки, чтобы я мог отмечать свой путь, а потом быстро вернуться, как только подвиг будет совершён. И она дала мне этот револьвер. Так я оказался здесь, на пути к кабинету тирана.
– Очевидно, вы ещё не нашли его? – спросил Джоэнис.
– Нет, ещё не нашел, – ответил Тезей. – Вы и сами могли заметить, что здешние коридоры очень длинные и извилистые. К тому же мне не везёт. Как я уже говорил, я склонен к опрометчивости: сначала стреляю, а потом думаю. Вот совсем недавно я встретил и совершенно случайно убил человека в офицерской форме. Он внезапно вышел на меня, и я, не успев подумать, открыл огонь.
– Это был картограф? – спросил Джоэнис.
– Не знаю, кто он такой, – ответил Тезей. – У него были полковничьи знаки различия, а лицо вроде бы доброе.
– Это был картограф, – кивнул Джоэнис.
– Мне очень жаль, – огорчился Тезей. – Но ещё больше мне жаль ту троицу, которую я застрелил в здешних коридорах. Должно быть, я очень невезучий человек.
– Кто они? – поинтересовался Джоэнис.
– К моей величайшей скорби, это были трое из тех детей, ради спасения которых я и пришел сюда. Должно быть, они улизнули из покоев тирана и пытались выбраться на свободу. Я застрелил их так же, как застрелил офицера, и так же, как едва не застрелил вас. Я невыразимо сожалею о случившемся, и решимость моя только возросла: тиран должен заплатить за всё.
– Что вы сделаете с его дочерью?
– Я не стану прислушиваться к своим естественным побуждениям и поэтому не убью её, – сказал Тезей. – Но эта уродина, эта сучка меня никогда не увидит. И я буду только молиться, чтобы у тиранского отродья разорвалось сердце.
Сказав так, Тезей обратил свой гневный лик к тускло освещённому коридору, уходящему вдаль.
– А теперь я должен идти. Пора заканчивать работу. До свиданья, друг мой. Пожелайте мне удачи.
Он быстро пошёл прочь, разматывая на ходу поблескивающую проволоку, и вскоре скрылся за поворотом. Некоторое время ещё слышались его удаляющиеся шаги, затем все стихло.
Внезапно за спиной Джоэниса в коридоре появилась женщина.
Она была очень молода, совсем ещё ребёнок; ее глаза безумно блестели. Она молча шла следом за Тезеем и подбирала проволоку, которую тот со всей аккуратностью укладывал на пол. В руках женщины был большой клубок проволоки; проходя мимо Джоэниса, она продолжала сматывать её, уничтожая след, по которому Тезей намеревался вернуться.
Миновав Джоэниса, женщина обернулась и окинула его диким взглядом, полным ярости и тоски. Она не произнесла ни слова, только приложила палец к губам, призывая к молчанию. Затем она быстро пошла прочь, по-прежнему сматывая проволоку.
Она исчезла так же быстро, как и появилась, коридор снова опустел. Джоэнис посмотрел в обе стороны – ничто не указывало на то, что здесь когда-либо проходили Тезей или женщина. Он потер глаза, опять улёгся на пол и заснул крепким сном.

Некоторые рассказчики утверждают, что у Джоэниса было множество других приключений, пока он бродил по коридорам Октагона. Говорят, будто бы он повстречался с тремя Парками, и престарелые кумушки рассказали ему о своих обязанностях и мечтах, в результате чего Джоэнис стал разбираться в проблемах богов и усвоил, как они эти проблемы решают. Говорят также, что Джоэнис проспал на полу в коридоре двадцать лет и пробудился только после вмешательства Афродиты Пандемос, которая рассказала ему историю своей жизни. А когда Джоэнис выразил недоверие к некоторым деталям этой истории, богиня превратила нашего героя в женщину. В женском обличье Джоэнис претерпел немало трудностей и испытаний души, не говоря уже об испытаниях тела, и узнал много любопытных вещей, которые мужчинам, как правило, неведомы. Наконец он согласился, что все детали истории Афродиты правдивы, и богиня вернула ему мужской облик.
И всё же авторитет этих рассказчиков невелик, и никакие подробности они не приводят. Поэтому сейчас мы поведаем о последнем приключении Джоэниса в Октагоне, которое началось, когда наш герой спал крепким сном после встречи с Тезеем.

Рассказ Минотавра 

Джоэнис проснулся оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо. Он вскочил на ноги и увидел, что коридор, в котором он заснул, превратился из старого, запущенного помещения в светлый, современного вида вестибюль. Человек, который разбудил Джоэниса, был необъятных размеров, на его широком суровом лице читалось: «Без дураков!» Совершенно очевидно, что это мог быть только большой начальник.
– Вас зовут Джоэнис? – спросил начальник. – Что ж, если вы проснулись окончательно, полагаю, мы можем приступить к работе.
Джоэнис выразил глубочайшее сожаление, что он спал вместо того, чтобы разыскивать кабинет, в который его послали.
– Пустяки, – сказал начальник. – Мы, конечно, соблюдаем здесь определенный протокол, но, по-моему, ханжами нас не назовешь. В сущности, даже хорошо, что вы спали. Я размещался в совершенно другой части здания и вдруг получаю срочный приказ от начальника Службы Безопасности перенести мой кабинет именно сюда и произвести любые ремонтные работы, какие я сочту нужными. Рабочие нашли вас здесь спящим и решили не беспокоить. Они трудились в полнейшем молчании и передвинули вас всего лишь раз – им потребовалось отремонтировать тот участок пола, на котором вы спали.
Джоэнис принялся осматриваться, чтобы оценить проделанную огромную работу, и изумление его только нарастало. Он повернулся к двери кабинета, расположенной там, где раньше была лишь обветшалая стена. На двери висела аккуратно выполненная табличка: «Комната 18891, этаж 12, уровень 6, крыло 63, подсекция АДжБ-2». Это был тот самый адрес, который он так безуспешно искал. Джоэнис вслух выразил удивление, что его поиски закончились именно таким образом.
– Удивляться тут нечему, – сказал начальник. – Здесь это совершенно обычная процедура. Высшие чиновники не только знают это здание и всю его структуру, им также известно о передвижениях каждого человека внутри здания. Они прекрасно представляют себе трудности, с которыми здесь сталкиваются чужаки. К несчастью, существует очень строгий закон, запрещающий оказывать помощь чужакам. Однако чиновники время от времени обходят этот закон и передвигают помещения, чтобы кабинет встречал искателя, а не наоборот. Разумно, правда? Теперь давайте зайдём и приступим к работе.
В кабинете были большой стол, заваленный грудами бумаг, и три беспрестанно звонящих телефона. Начальник предложил Джоэнису присесть, пока он разберется с абонентами, и ответил на звонки с предельной оперативностью.
– Говорите! – заревел он в трубку первого телефона. – Что? Миссисипи опять выходит из берегов? Постройте дамбу! Постройте десять дамб, но наведите порядок! Когда закончите, направьте мне докладную.
– Да, слушаю вас! – закричал он во второй телефон. – Голод в Ручке Сковородки? Немедленно начинайте раздавать продукты! Крупно напишите моё имя на государственном складе!
– Успокойтесь, иначе я ни черта не разберу! – зарычал он в третий телефон. – Чума косит Лос-Анджелес? Немедленно доставьте туда вакцину и телеграфируйте мне, как только эпидемия будет под контролем.
Начальник бросил последнюю трубку и заметил:
– Идиоты помощники впадают в панику по каждому пустяку. Ребенок будет тонуть в ванночке – и эти рохли не вытащат его, не испросив прежде моей санкции!
Джоэнис слушал краткие и решительные разговоры начальника по телефонам, и в душу его закралось сомнение.
– Я не вполне уверен, – начал он, – кажется, есть тут один обиженный молодой человек, который…
– …который собирается меня убить, – закончил начальник. – Что ж, я позаботился об этом ещё час назад. Не так-то просто застать врасплох Эдвина Дж. Минотавра! Того парня забрали мои телохранители. Вероятнее всего, его ждет пожизненное заключение. Только никому об этом не говорите.
– Почему? – удивился Джоэнис.
– Плохая реклама, – пояснил Минотавр. – Интрижка с моей дочерью, которую парень между делом обрюхатил… Сколько раз я говорил этой блаженной, чтобы она приводила друзей в дом, так нет, ей приспичило украдкой бегать на свидания с анархистами! Мы опубликуем специально сфабрикованное сообщение, будто бы этот парень, Тезей, столь тяжело ранил меня, что доктора даже отчаялись спасти мою жизнь, и будто бы он сбежал из-под стражи и женился на моей дочери. Вы-то по достоинству можете оценить такое сообщение.
– Не совсем, – сказал Джоэнис.
– Чёрт побери, да ведь оно вызовет рост симпатий в мой адрес! – вскричал Минотавр. – Люди будут искренне сочувствовать мне, когда узнают, что я на грани смерти. И будут ещё больше мне сочувствовать, когда услышат, что моя единственная дочь вышла замуж за моего убийцу. Видите ли, несмотря на то что всем известны лучшие стороны моего характера, которые я доказал на деле, чернь всё-таки меня недолюбливает… Эта история должна помочь мне завоевать их сердца.
– Замысел очень оригинальный, – согласился Джоэнис.
– Спасибо, – сказал Минотавр. – Откровенно говоря, я уже довольно давно забочусь о моей общественной репутации. И если бы не вылез этот кретин со своей проволокой и револьвером, мне пришлось бы для этой цели кого-нибудь нанять. Надеюсь, что газеты подадут эту историю должным образом.
– А разве есть какие-то сомнения? – спросил Джоэнис.
– О, они напечатают всё, что я им прикажу, – заявил Минотавр с угрозой в голосе. – Найму человека, чтобы он написал об этом книгу, и еще будет пьеса, и кинофильм, снятый по книге. Будьте уверены, я выдою из этой истории всё, что только можно.
– А что вы приказали им написать о вашей дочери? – спросил Джоэнис.
– Ну, как я говорил, она выходит замуж за этого молодчика. Затем, через год-другой, мы опубликуем сообщение об их разводе. Кстати, надо бы дать ребенку имя… Бог его знает, что болваны-писаки выдумают о моей бедной толстой маленькой Ариадне. Наверное, превратят её в красавицу, рассчитывая, что мне это понравится. А всякие грязные подонки, которые любят читать такого сорта статейки, будут проливать слёзы и просить ещё. Даже короли и президенты, которые уж должны знать, что к чему, будут читать эти лживые статьи, предпочитая их хорошим, честным статистическим справочникам. Человеческая раса в значительной степени состоит из лживых, ни на что не способных дураков. Я могу ими управлять, но будь я проклят, если их понимаю.
– А как там насчет детей? – спросил Джоэнис.
– Что вы имеете в виду – «насчет детей»? – вопросил Минотавр, свирепо уставившись на него.
– Ну, это… Тезей говорил, что…
– Этот человек талантливый, хотя и безумный враль, – заявил Минотавр. – Если бы только не мое высокое положение, я возбудил бы против него дело за диффамацию. Надо же – дети! Разве я похож на извращенца? Полагаю, мы можем благополучно опустить вопрос о детях. А теперь не пора ли нам вернуться к вашему заданию?
Джоэнис кивнул, и Минотавр сделал краткий обзор политической ситуации, которую Джоэнис, скорее всего, обнаружит в России. Минотавр продемонстрировал Джоэнису секретную карту, дающую представление о приблизительных позициях и размерах коммунистических и западных военных контингентов по всему земному шару. Джоэнис поразился колоссальному количеству войск противника – их позиции были окрашены в кроваво-красный цвет, и они простирались на территориях многих государств. Позиции западных сил, выкрашенные в небесно-голубой цвет, казались совершенно неадекватными коммунистическим силам.
– Не так все страшно, – сказал Минотавр. – С одной стороны, эта карта строится всего лишь на догадках. А с другой стороны, мы располагаем огромным запасом боеголовок и ракет-носителей. Мы далеко продвинулись с нашими носителями. Реальное доказательство нашей мощи – учения боевых подразделений под названием «Лёгкий наскок», которые состоялись в прошлом году. Тогда одна-единственная ракета «Гном» с улучшенной боеголовкой сумела взорвать Ио – это один из спутников Юпитера, на котором мы построили симулятор русской базы.
– Это и впрямь говорит о нашей силе, – сказал Джоэнис.
– Конечно. Впрочем, русские и китайцы тоже улучшили свои ракеты, и четыре года назад они с успехом взорвали планету Нептун. В сущности, это означает ракетный пат. Правда, между русскими и китайцами возникла некая неприязнь после инцидента в Индро, но мы не можем на это рассчитывать.
– А на что мы можем рассчитывать? – спросил Джоэнис.
– Кто знает? – пожал плечами Минотавр. – Вот почему мы посылаем вас в Россию – все там разведать. Самая главная наша проблема, Джоэнис, – это информация . На что противник способен? Что там вообще, черт побери, происходит? Я знаю, что Джон Мадж из Управления Координации объяснил вам, до какой степени нам нужна правда – пусть даже самая ужасная. И об этой правде нам должен прямо и откровенно доложить человек, которому мы можем доверять. Осознаете ли вы всю серьёзность задачи, которую мы ставим перед вами, Джоэнис?
– Думаю, что да, – сказал Джоэнис.
– Вы служите не какой-нибудь отдельной группе или фракции. И упаси вас Бог составить такой отчёт, который, по вашему мнению, нам должен понравиться . Не нужно ни преуменьшать, ни преувеличивать то, что вы увидите. Наоборот – излагайте события как можно проще и объективнее.
– Я сделаю все от меня зависящее, – пообещал Джоэнис.
– Полагаю, большего я и не могу просить, – проворчал Минотавр.
Минотавр передал Джоэнису деньги и документы, которые могут понадобиться ему во время путешествия, а затем, вместо того чтобы выставить Джоэниса в коридор, где тот сам должен был бы искать дорогу к выходу, Минотавр открыл окно и нажал на кнопку.
– Я лично всегда пользуюсь только таким способом, – сказал он, помогая Джоэнису занять место рядом с пилотом вертолёта. – С этими чертовыми коридорами одни хлопоты. Желаю удачи. Помните о том, что я вам сказал.
Джоэнис заверил его, что будет помнить об этом всегда. Он был глубоко тронут доверием, оказанным ему Минотавром. Вертолёт оторвался от здания и взял курс на Вашингтонский аэропорт, где Джоэниса должен был ждать специальный реактивный самолёт с автопилотом. Когда вертолет набирал высоту, Джоэнису показалось, что он услышал детский смех, доносившийся из комнаты, которая примыкала к кабинету Минотавра.

12. История о России

(Рассказанная Пелуи с острова Пасхи) 
Джоэнис поднялся на борт своего специального самолета и вскоре летел высоко над облаками к Северному полюсу. Автомат предложил ему обед, а позднее для него одного был показан кинофильм. Солнце висело низко над горизонтом, и наконец автопилот попросил Джоэниса пристегнуть ремни на время посадки в Московском аэропорту.
Посадка прошла безупречно. С радостным возбуждением, хотя и с мрачным предчувствием ожидал Джоэнис, когда дверь распахнётся и перед ним возникнет столица коммунистического мира.
Джоэниса встречали три чиновника советского правительства. На них были меховые шапки, меховые пальто и отороченные мехом ботинки – необходимая защита от леденящего ветра, что завывал над плоскими холмами. Представившись, чиновники усадили Джоэниса в автомобиль, следующий в Москву. На протяжении поездки Джоэнис приглядывался к людям, с которыми ему предстояло иметь дело.
Товарищ Славский зарос бородой до самых глаз – в их карих глубинах застыла полная отрешённость.
Маленький, чисто выбритый товарищ Орусий хромал на одну ногу.
Маршал Тригаск был круглолиц, жизнерадостен и производил впечатление человека, с которым необходимо считаться.
Автомобиль остановился на Красной Площади, у Дворца Мира. Внутри здания весело потрескивал камин. Русские жестами пригласили Джоэниса усесться в удобное кресло, а сами устроились рядом.
– Обойдемся без лишних слов, – начал маршал Тригаск. – Я предварю нашу дискуссию, поприветствовав вас в нашей горячо любимой Москве. Мы всегда рады, когда нас навещают аккредитованные западные дипломаты. Мы любим говорить прямо и ждём от вас ответной прямоты. Это единственный способ договориться. По дороге в Москву вы, наверное, заметили…
– Да, – вмешался Славский, – вы должны извинить меня, я прошу вашего прощения, но, надеюсь, по пути в Москву вы заметили маленькие белые кристаллики падающего снега? И белое зимнее небо? Мне, право, очень жаль, может, и не следует это говорить, но даже у такого человека, как я, есть чувства, и порой я просто обязан их выразить. Природа, господа! Прошу извинить меня, но природа, да, в ней есть что-то такое…
– Достаточно, Славский, – оборвал маршал Тригаск. – Наш достойнейший гость, посол Президента Джоэнис время от времени, я уверен, замечает природу. Полагаю, мы можем обойтись без церемоний. Я человек простой и люблю говорить откровенно. Возможно, это покажется вам грубым, но такой уж я человек. Я солдат и вполне могу обойтись без дипломатических манер. Надеюсь, я выражаюсь достаточно ясно?
– Да, вполне, – сказал Джоэнис.
– Превосходно, – продолжал маршал Тригаск. – В таком случае, каков ваш ответ?
– Мой ответ… на что? – поинтересовался Джоэнис.
– На наши последние предложения, – сказал Тригаск. – Вы ведь проделали весь этот путь не для того, чтобы приятно провести отпуск?
– Боюсь, вам придется повторить ваши предложения, – сказал Джоэнис.
– Они очень просты, – молвил товарищ Орусий. – Мы предлагаем вашему правительству распустить армию, отказаться от колонии на Гавайях, позволить нам забрать Аляску (которая, между прочим, изначально была нашей), а также в знак доброй воли отдать нам северную часть Калифорнии. На этих условиях мы обязуемся предпринять соответствующие шаги, а какие именно, я уже и забыл. Итак, что скажете?
Джоэнис попытался растолковать, что он не наделён полномочиями рассматривать такие предложения, однако русские и слушать не желали. Поэтому, зная, что на подобные условия в Вашингтоне не согласятся, он просто ответил «нет».
– Видите?! – воскликнул Орусий. – Я предупреждал, что они скажут «нет».
– Но ведь попытка – не пытка, не так ли? – небрежно произнес маршал Тригаск. – В конце концов, они могли и согласиться. А теперь перейдем к основному. Господин Джоэнис, вы и ваше правительство должно знать, что мы готовы отбить атаку любого масштаба, что бы вы там против нас ни придумали.
– Наша линия обороны начинается в Восточной Германии, – сказал Орусий, – и тянется в меридиональном направлении от Балтийского моря до Средиземного.
– А глубина её, – продолжал маршал Тригаск, – охватывает Германию, Польшу и большую часть европейской России. Вы можете ознакомиться с нашей обороной и лично убедиться в степени её боеготовности. Более того, наша оборона полностью укомплектована, полностью автоматизирована, и она куда более совершенна, чем оборона Западной Европы. Короче говоря, мы впереди вас. Мы вас переоборонили и будем счастливы доказать это.
Вдруг заговорил Славский, какое-то время не подававший признаков жизни:
– Вы увидите всё собственными глазами, друг мой! Увидите звёздный свет, посеребривший стволы орудий! Прошу прощения, даже у такого заурядного человека, как я, человека, которого можно принять за торговца рыбой или плотника, даже у меня бывает лирическое настроение. Воистину, это правда, хоть вы и смеетесь, господа! Разве не сказал наш поэт: «Темна трава / Когда крадётся ночь / Долой в печали». Ага, вы не ожидали, что я буду читать стихи! Позвольте заверить вас, я вполне сознаю их неуместность, мне стыдно, господа, я порицаю себя, и всё же…
Товарищ Орусий слегка толкнул Славского в плечо, и тот замолк.
– Забудьте об этом всплеске эмоций, господин Джоэнис. Товарищ Славский – ведущий теоретик партии, поэтому он склонен к пафосным речам. Так на чем мы остановились?
– Полагаю, я только что объяснил, – сказал маршал Тригаск, – что наша оборона в безупречном порядке.
– Совершенно верно, – подхватил Орусий. – Ваше правительство не должно обманываться на этот счет. И вам не следует придавать значение инциденту в Индро. Ваши пропагандисты наверняка подали его в искаженном виде. Истина же очень проста, всё произошло из-за лёгкого недопонимания.
– Во время инцидента я лично командовал войсками, – заявил маршал Тригаск, – и могу рассказать совершенно точно, что произошло. Мои части – Первая Народная, Восьмая, Пятнадцатая и Двадцать пятая армии – проводили полевые учения под Индро, возле границы с Китайской Народной Республикой. Во время этих учений мы были предательски атакованы ревизионистской бандой китайских ренегатов, купленных на западное золото и каким-то образом ускользнувших от пепинских властей.
– Я в то время был политическим комиссаром, – сказал Орусий, – и могу подтвердить слова маршала. Эти бандиты подобрались к нам под видом китайских Четвертой, Двенадцатой, Тринадцатой и Тридцать второй Народных армий. Естественно, мы информировали Пепин, а затем предприняли необходимые шаги, чтобы отогнать ренегатов за границу.
– Они, разумеется, утверждали, что это они отгоняют нас за границу, – иронично улыбаясь, добавил маршал Тригаск. – Именно такие заявления мы и ожидали от бунтовщиков, поэтому вступили в сражение. Тут пришло послание из Пепина. К сожалению, оно было написано по-китайски. Мы не смогли его прочитать и отправили в Москву для перевода. А тем временем сражение разгоралось, и целую неделю стороны палили друг по другу почём зря.
– Пришёл перевод, – продолжал Орусий. – Послание гласило: «Правительство Китайской Народной Республики с негодованием отметает все подозрения в экспансионизме, особенно по отношению к богатым пустующим землям, примыкающим к перенаселённым китайским территориям. Никаких бунтовщиков в пределах Китайской Народной Республики нет, поскольку в истинно социалистическом государстве их быть не может. Посему немедленно прекратите свои военные провокации на наших миролюбивых границах».
– Можете представить себе нашу растерянность, – сказал маршал Тригаск. – Китайцы настаивают, что никаких бунтовщиков нет, а мы сражаемся по меньшей мере с миллионом солдат, и все – в краденой форме Китайской Народной армии.
– По счастью, – снова вступил в разговор Орусий, – к нам прибыл с необходимыми советами один из высших кремлёвских чиновников, специалист по Китаю. Он разъяснил, что мы можем не обращать внимания на первую часть: слова об экспансионизме – это что-то вроде приветствия. Вторая часть, по поводу отсутствия бунтовщиков, предназначалась для поддержания престижа. Поэтому он рекомендовал без колебаний оттеснить бунтовщиков в Китай.
– Это, однако, оказалось весьма трудным делом, – сказал маршал Тригаск. – Бунтовщики получили подкрепление в виде ещё нескольких миллионов вооружённых людей. В силу подавляющего численного превосходства они оттеснили нас до Омска, по пути разграбив Семипалатинск.
– Видя, что ситуация может приобрести серьезный оборот, – добавил Орусий, – мы призвали резервы, не менее двадцати армий, и с их помощью победоносно перебили неисчислимые количества бунтовщиков, а тех, кто остался, прогнали через весь Сяньцзян до Сычуани.
– Мы решили, что на этом дело кончится, – сказал маршал Тригаск, – и шли на Пепин, чтобы обменяться мнениями с правительством Китайской Народной Республики, когда бунтовщики внезапно возобновили атаку. Теперь их насчитывалось около пятидесяти миллионов. К счастью, не все были вооружены.
– Даже у западного золота есть пределы, – вставил Орусий.
– Мы получили новое послание из Пепина, – продолжил маршал Тригаск. – В переводе оно означало требование немедленно покинуть территорию Китая и прекратить наши военные провокации против обороняющихся частей Китайской Народной армии.
– То есть мы так думали , что послание означает именно это, – посетовал Орусий. – Но мы не учли восточного коварства соседа. Послание было составлено таким образом, что, прочитанное вверх ногами, оно превращалось в стихотворение: «Как прекрасна гора / Плывущая по реке / Мимо моего сада».
– По непостижимой иронии, – сказал маршал Тригаск, – к тому времени, как мы расшифровали послание, нас заставили отступить на несколько тысяч миль от границ Китая – через всю Азию до Сталинграда. Там мы встали насмерть, уничтожили миллионы врагов и были отброшены до Харькова, где снова встали насмерть и опять были отброшены – на этот раз до Киева. И вновь были отброшены и встали насмерть под Варшавой. Теперь сложившуюся ситуацию мы стали рассматривать как тревожную. Мы собрали добровольческие армии Восточной Германии, Польши, Чехословакии, Румынии, Венгрии и Болгарии. Албанцы предательски присоединились к грекам, которые вместе с югославами ударили по нашим войскам с тыла. Мы отразили нападение и сосредоточили силы на главном направлении удара – на восток. Вскоре мы атаковали китайских бунтовщиков всей мощью нашей армии и резервов на всем протяжении семисотмильного фронта. Противник покатился назад, до того места, где всё началось, а потом ещё дальше – прямо до Кантона, который мы уничтожили.
– Там, – продолжал Орусий, – бунтовщики бросили в бой последние резервы численностью несколько миллионов, и мы отступили до границы. Перегруппировавшись, мы несколько месяцев вели приграничные бои. Наконец по взаимной договоренности обе стороны отвели свои войска.
– Я-то как раз хотел продолжать наступление, – сказал маршал Тригаск, – однако более осторожные товарищи напомнили, что у меня осталось всего несколько тысяч измотанных людей, которым предстояло сдерживать сильно потрёпанных, тем не менее рвущихся в бой бунтовщиков. Это меня не остановило бы, но мой коллега Орусий резонно подметил, что теперь это стало чисто внутренним делом Китая. Так закончился инцидент в Индро.
– С тех пор мы так и не сумели установить контакты с Пепином, – заметил Орусий. – Впрочем, натянутость отношений с нашим великим союзником рано или поздно сойдёт на нет.
– Должен добавить, что никто на Западе не знает истинного масштаба инцидента в Индро, – добавил Тригаск, – так как ни мы, ни китайцы никому об этом не сообщали, а тем немногим информаторам, которые успели составить донесения, не поверили. Вы, полагаю, удивлены, что я рассказываю об этой истории с такими подробностями?
– Да уж, действительно удивлён, – согласился Джоэнис.
– Мы это рассказываем, потому что знаем, на чьей стороне ваши истинные симпатии, товарищ Джонски .
– Прошу прощения? – обомлел Джоэнис.
– О, нам все известно, – сказал Орусий. – У нас есть свои каналы информации. Даже самые тёмные махинации американского Конгресса не могут укрыться от нашего внимания. Нам известно о прокоммунистической речи, произнесенной вами в Сан-Франциско, и о расследовании в Сенатской комиссии Конгресса. Нам известно, что за вами следила американская тайная полиция, поскольку мы сами следили за ней. И, разумеется, коллеги Арнольда и Рональда Блейков сообщили нам о больших услугах, оказанных вами нашему общему делу, и о том, сколь изобретательно вы избегали всяких контактов с ними. Наконец, мы видели, каких успехов вы достигли, втираясь в доверие правительства и занимая ключевые посты. Словом, мы рады сказать: «Добро пожаловать домой, товарищ!»
– Я не товарищ, – ответил Джоэнис. – Я служу делу Америки в меру своих способностей.
– Хорошо сказано, – одобрительно кивнул Тригаск. – У врага везде есть уши, не правда ли? Вы превосходно скрывали свою истинную сущность, и я больше не намерен поднимать этот вопрос. Напротив, мы хотим, чтобы вы сохранили свою легенду, господин Джоэнис , ведь именно в этом качестве вы представляете для нас наибольшую ценность.
– Правильно, – согласился Орусий. – Больше к этому вопросу не возвращаемся. Решайте сами, господин Джоэнис, какую часть событий в Индро вам следует передать. Полагаю, слухи о наших разногласиях с союзниками могут подтолкнуть ваше правительство к переговорам.
– Не забудьте сообщить, – вставил Тригаск, – что наши ракетные войска находятся в полной боевой готовности, хотя обычные пехотные силы несколько ослаблены. Наши ракетные части, оснащённые самым современным вооружением, размещены также на Луне, Марсе и Венере. По первому нашему слову они готовы обрушить разящий меч.
– Правда, дать сигнал несколько затруднительно, – сказал Орусий. – Между нами говоря, наши космонавты столкнулись с некоторыми трудностями. На Луне они живут глубоко под поверхностью, чтобы укрыться от солнечной радиации, и постоянно заняты тем, что пытаются добыть пищу, воду и воздух. Такое положение дел осложняет связь.
– На Венере, – добавил Славский, – невероятно влажный климат, и металлы очень быстро ржавеют, а пластик и органика разлагаются прямо на глазах. Это сказывается на радиотехнике.
– На Марсе, – подхватил Тригаск, – живут крошечные червеобразные создания невероятной злобности. Лишенные разума, они прогрызают что угодно, даже металлы. Если не принимать чрезвычайные меры защиты, то вся аппаратура, не говоря уже о людях, становится похожей на решето.
– По счастью, перед американцами стоят те же проблемы, – заметил Орусий. – Они тоже отправили экспедиционные силы на Луну, Марс и Венеру. Но так как мы оказались там первыми, то, следовательно, эти планеты по праву принадлежат нам. А теперь, Джоэнис, мы рады предложить вам подкрепиться.
Джоэниса накормили досыта йогуртом и черным хлебом – всем, что в данный момент было в наличии. А затем вместе с Джоэнисом сели в его самолёт, чтобы показать свои укрепления.
Вскоре Джоэнис увидел внизу бесконечные ряды пушек, минных полей, колючей проволоки, пулемётов и простирающихся до горизонта дотов, замаскированных под фермы, деревни, городки, тройки, дрожки и тому подобное. Однако Джоэнис нигде не увидел людей, и это напомнило ему о том, что он ранее узнал о положении дел в Западной Европе.
Они вернулись в Московский аэропорт, и русские отбыли, пожелав Джоэнису удачи по возвращении в Вашингтон.
Перед тем как уехать, товарищ Славский сказал:
– Помните, мой друг, что все люди – братья. О, вы, наверное, смеетесь над такими возвышенными чувствами, сохранившимися у пьяницы, от которого нельзя даже ожидать, что он толково выполнит свою работу. И я не виню вас за то, что вы смеётесь, как не виню своего начальника, Россколенко, который ударил меня вчера в ухо и обещал выгнать с работы, если я снова приду пьяным. Я не виню Россколенко, я люблю этого ужасного человека как брата, несмотря на то, что твёрдо знаю: если я снова напьюсь, он меня уволит. Что тогда будет с моей старшей дочерью, Грустикайей, которая безропотно гладит мои рубашки и не клянёт меня, когда я трачу её жалкие сбережения на выпивку? Вижу, что вы презираете меня, и не виню вас. Нет человека более презренного, чем я. Можете поносить меня, господа, и всё же я человек образованный, у меня есть благородные чувства, и когда-то предо мною открывалось великое будущее…
Но тут самолет Джоэниса пошел на взлёт, и Джоэнис лишился возможности дослушать речь Славского до конца – если только у неё был конец.
Лишь позже, когда Джоэнис перебирал в памяти всё увиденное и услышанное, он понял, что в войне нет необходимости, нет даже предлога для сражений. Силы хаоса захлестнули Советы и Китай, как захлестнули Западную Европу. Однако нет никаких оснований, чтобы это же произошло и в Америке.
Вот такое донесение, со всеми подробностями, и отправил Джоэнис вперёд – в Вашингтон.

13. История войны

(Рассказано Телеу с Хуахине) 
Печально рассказывать о том, что было дальше… Когда Джоэнис пролетал над Калифорнией, автоматическая радарная станция приняла его самолет за вторгшийся самолет противника и открыла огонь, выпустив по нему серию ракет класса «воздух – воздух». Этим трагическим инцидентом и открылась начальная стадия великой войны.
История войн изобилует ошибками подобного рода. Но в Америке двадцать первого века, в силу того, что доверие и привязанность людей к машинам стали поистине безграничными, а также в силу полуавтоматической природы этих машин, такая ошибка должна была привести к самым страшным последствиям.
Объятый ужасом, Джоэнис зачарованно следил, как ракеты на полной скорости неслись к его самолёту. Затем он ощутил, что самолёт резко лег на крыло – автопилот, обнаружив опасность, дал залп своими антиракетами в целях самозащиты.
Этот удар вызвал ответную атаку со стороны ракетных станций наземного базирования. Некоторые из станций были автоматическими, другие – нет, но все мгновенно отозвались на экстренный сигнал. А тем временем самолёт Джоэниса израсходовал весь свой боезапас.
Впрочем, что касается запаса коварства, которым его снабдили проектировщики, то самолёт не потерял его ни в малейшей степени. Автопилот переключил радиостанцию на волну, на которой шел радиообмен между землей и ракетами, и объявил тревогу, сообщив, что его атакуют и что все ракеты, находящиеся в воздухе, есть вражеские цели, которые следует уничтожить.
Эта тактика имела определенный успех. Те ракеты, что постарше, не отличались хитроумием и не могли атаковать самолет, который они считали своим. Однако новые ракеты, более искушенные и изощрённые, были обучены ожидать от неприятеля именно таких коварных трюков. Поэтому они усилили натиск, в то время как старые ракеты отчаянно бились на стороне одиночного самолета.
Когда битва между ракетами была в полном разгаре, самолет Джоэниса сделал манёвр и благополучно ушел от огня. Оставив зону боя далеко позади, он молнией понесся к своему родному аэропорту в Вашингтоне, округ Колумбия.
Прибыв туда, Джоэнис отправился на эскалаторе в Главный Командный Пункт, располагавшийся под землей на глубине нескольких сотен футов. Здесь его сразу же подвергли допросу. От Джоэниса добивались, чтобы он рассказал о характере совершённого на него нападения и опознал противника. Однако Джоэнис знал лишь то, что какие-то одни ракеты его атаковали, а какие-то другие держали оборону.
Офицерам не оставалось ничего другого, как приняться за допрос автопилота, который вел самолет Джоэниса.
Поначалу автопилот давал уклончивые ответы, потому что в него не ввели нужный секретный код. Но после того как код подобрали, он заявил, что над Калифорнией их самолет атаковали ракеты наземного базирования и некоторые из этих ракет принадлежали к совершенно неизвестному ему типу.
Все эти, а также прочие данные, касающиеся ракетного боя, были заложены в Калькулятор Вероятности Войны, который сразу же выдал следующие варианты, приведённые здесь в порядке убывающей вероятности:

1. На Калифорнию напал Коммунистический Блок.
2. На Калифорнию напали нейтральные страны.
3. На Калифорнию напали члены Западного Альянса.
4. На Калифорнию напали пришельцы из космоса.
5. На Калифорнию вообще никто не нападал.

Калькулятор также выдал все вероятные комбинации и перестановки этих пяти возможностей и выстроил из них систему альтернативных подвозможностей.
В Вашингтоне уже получили посланное ранее Джоэнисом донесение о состоянии дел между Россией и Китаем. Однако это донесение ещё не было обработано и оценено медленным и методичным Калькулятором Оценки Надёжности Человеческого Фактора, что было прискорбно, поскольку Калькулятор Вероятности Войны мог использовать только тот материал, который получил верификацию от всех прочих калькуляторов.
Офицеры, обслуживающие Калькулятор, были совершенно ошеломлены огромным количеством вероятностей и подвероятностей, возможностей и подвозможностей, свалившихся им на голову. Они надеялись выбрать наиболее вероятное утверждение и, основываясь на нём, действовать. К сожалению, Калькулятор не дал им этого сделать. По мере поступления новых данных вычислительная машина пересматривала и уточняла вероятности и, не останавливаясь ни на секунду, перестраивала и перегруппировывала их, добиваясь всё новых сочетаний. Листки уточненных данных, помеченные грифом «КРАЙНЕ СРОЧНО», машина изрыгала со скоростью десяти штук в секунду, и среди них, к полной досаде обслуживающего персонала, ни один не повторял другого.
И всё же машина делала только то, что делал бы на её месте идеальный офицер разведки: рассматривала все проверенные донесения, схватывала их суть, оценивала вероятность, выдавала рекомендации на базе той информации, которая относилась к делу и поддавалась вторичной проверке, и никогда не настаивала на прежней точке зрения из чистого упрямства или гордости – напротив, охотно шла на пересмотр любого суждения, если к тому побуждали новые данные.
Разумеется, Калькулятор Вероятности Войны не отдавал приказов – это оставалось делом чести мужчин, и ответственность всегда возлагалась на человека. Равным образом нельзя было винить компьютер и в том, что он не мог явить целостную правдивую и непротиворечивую картину боевых действий над Калифорнией: такую картину просто невозможно было явить. И эта невозможность проистекала из самого характера ведения войны в двадцать первом веке.
Давно уже командир собственной персоной не выступал во главе войск и не обозревал взглядом ряды противостоящей армии, сомкнувшейся за спиной вражеского генерала. И форма противоборствующих сторон не отличалась резко по цвету, и враг не размахивал боевыми знаменами, не распевал воинственные песни, и всё это не складывалось в безошибочную картину чувственного восприятия идущего боя, не оставлявшую ни малейших сомнений в физическом присутствии противника, его сущности и опознании характерных черт. Те дни давно канули в прошлое. Приёмы и методы войны шли нога в ногу с промышленной цивилизацией, становясь всё более сложными и всё более машинизированными, а военная техника всё больше и больше обособлялась от людей, которые были призваны ею командовать. Генералам приходилось удаляться от передовой на огромные расстояния, дабы поддерживать надежную связь со всеми людьми, вступившими в схватку, и со всеми машинами, брошенными в бой.
Во времена Джоэниса такое положение дел достигло своего апогея. Неудивительно, что офицеры группы обслуживания в конце концов вернулись к тем пяти главным возможностям, которые Калькулятор выдал в самом начале, признали их равновероятностными и вынесли на рассмотрение генерала Пустойга, Главнокомандующего Вооружёнными Силами. Ему и надлежало принять окончательное решение.
Пустойг был в курсе всех проблем современной войны. Изучив пять вариантов выбора, он с великой тоской осознал, насколько же зависит человек, обязанный принять разумное решение, от базисной информации. Он понимал также, что информация поступает к нему от чрезвычайно дорогостоящих машин, которые порой не способны отличить гуся от ракеты, машин, которым требуются в помощь целые полки высококвалифицированных специалистов, обученных обслуживать, чинить, улучшать и ублажать их любыми способами. И еще Пустойг знал, что при всей заботе, которой люди окружали машины, – а может быть, именно благодаря этой заботе, – машинам нельзя по-настоящему доверять. Эти создания были ничем не лучше своих создателей, в сущности, они даже походили на своих творцов, переняв у них множество худших черт. Как и люди, машины частенько бывали подвержены тому, что можно назвать эмоциональной нестабильностью. Некоторые машины начинали вдруг проявлять чрезмерное усердие, другие страдали рекуррентными галлюцинациями, функциональными и психосоматическими расстройствами, а иные даже впадали в кататонический ступор. Кроме того, машины еще имели слабость подпадать под эмоциональное влияние работающих на них людей – операторов. Фактически, те из машин, которые сильнее других поддавались внушению, были не более чем продолжением личности оператора.
Генерал Пустойг, конечно, знал, что машины не обладают сознанием, а потому машины не страдали душевными болезнями. Однако же казалось , что они как раз страдают, а это было столь же плохо, как и реальное безумие.
В раннюю индустриальную эпоху люди предполагали, что машины будут холодны, эффективны, равнодушны и неизменно точны. Эти романтики ошибались, и генерал Пустойг понимал, что машинам, несмотря на их особые чувства и способности, можно доверять не больше, чем людям. Поэтому он, находясь в тысячах миль от места сражения, сидел и изучал пять вариантов выбора, в то время как сомнительные машины слали и слали свою информацию, а истеричные люди подтверждали и переподтверждали её.
Обилие проблем не смутило генерала Пустойга, ведь он был специально обучен умению принимать решения. И вот наконец, в последний раз окинув взором все пять вариантов выбора, быстро прогнав в памяти свой жизненный опыт и перебрав различные точки зрения, Пустойг снял телефонную трубку и отдал приказ.
Мы так и не знаем, какую из пяти возможностей выбрал генерал и в чем заключалась суть приказа. Это не имеет никакого значения. Боевые действия совершенно вышли из-под контроля генерала, и он уже был не властен ни довести атаку до конца, ни дать отбой, он вообще был не в силах оказать хоть какое-то влияние на ход сражения. Бой развивался неуправляемо, и обстановка менялась с нарастающей быстротой – ведь как-никак машины были почти самостоятельными организмами.
Подбитая калифорнийская ракета пронзительно завыла высоко в небесах, рухнула на мыс Канаверал во Флориде и стёрла с лица земли половину военно-воздушной базы. Оставшаяся половина собралась с силами и нанесла ответный удар по врагу, явно окопавшемуся в Калифорнии. Прочие ракеты, повреждённые, но не уничтоженные, рвались по всей стране. Командующие войсками в Нью-Йорке, Нью-Джерси, Пенсильвании и многих других штатах, без всяких приказов сверху, также нанесли ответные удары; аналогичным образом поступили автоматические ракетные дивизионы. И у людей, и у машин не было недостатка в разведданных, которыми можно было бы обосновать эти решения. По правде говоря, перед тем как линии связи оборвались окончательно, на тех и других обрушился просто шквал донесений, предусматривающих любые повороты событий. Будучи солдатами, они выбрали самый жёсткий вариант.
По всей Калифорнии и по всей Западной Америке этот ответный удар вызвал новый ответный удар – встречный. Здешние военачальники решили, что враг – кто бы он ни был – захватил плацдармы на американском Восточном побережье. Они спешили ликвидировать эти плацдармы и без колебаний пускали в ход атомные боеголовки, если таковые действия представлялись им необходимыми.
События развивались с ужасающей быстротой. Местные войска и машины, подвергшиеся чудовищному обстрелу, старались продержаться как можно дольше. Может быть, кто-то ещё и ждал особых распоряжений, но под конец дрались уже все, кто только мог драться, а неразбериха приводила к новым разрушениям, уже по всему миру. И вскоре процветающая машинная цивилизация полностью исчезла с лица земли.

В то время, как происходили все эти события, Джоэнис – совершенно ошарашенный – стоял в Главном Командном Пункте и наблюдал, как одни генералы отдавали приказы, а другие генералы отменяли их. Джоэнис с самого начала видел всё собственными глазами, но так и не разобрался, кто же противник.
Вдруг Командный Пункт сотрясся от мощного толчка. Хотя он находился во многих сотнях футов под землей, он тоже подвергся нападению: в атаку пошли особые землеройные машины.
Джоэнис взмахнул руками, чтобы удержать равновесие, и вцепился в плечо какого-то молоденького лейтенанта. Лейтенант обернулся, и Джоэнис сразу же узнал его.
– Лам!
– Привет, Джоэнсик! – выпалил в ответ Лам.
– Как ты здесь оказался? – спросил Джоэнис. – И что ты делаешь в армии? Да ещё в лейтенантской форме?
– Ну, старик, – сказал Лам, – это необыкновенная история. И тем более странная, что я, в общем-то, не из тех, кого называют «военной косточкой». Впрочем, я очень рад, что ты задал мне этот вопрос.
Командный Пункт тряхнуло ещё раз, и многих офицеров швырнуло на пол. Лам умудрился сохранить равновесие и, не сходя с места, поведал Джоэнису о том, как он поступил на военную службу.

14. Как Лам поступил на военную службу

(Записано со слов самого Лама, текст приводится по «Книге Фиджи», каноническое издание) 
Ну, старик, значит, утёк я из «Дома “Холлис” для невменяемых преступников» вскоре после тебя, подался в Нью-Йорк и сразу же попал в одну компашку. С ходу накокаинился на всю катушку и полетел высоко-высоко. Кокаин тяжёлая штука, если ты к нему непривычен, а я как раз привычен не был. Понимаешь, я всю жизнь на короткой ноге с мескалином, вот и подумал, что кокаин – это так, старомодная штучка, а в тот вечер попробовал, ну и получил по полной.
Привиделось мне, будто я вроде Флоренс Найтингейл и должен лечить всю страждущую боевую технику в мире. Чем больше я размышлял, тем больше укреплялся в этом решении и тем тоскливее мне становилось, – я все думал о бедных, несчастных старых пулеметах с прогоревшими стволами, о танках с проржавленными звеньями гусениц, об истребителях с поломанными шасси и о всем таком прочем. Я думал об ужасных муках, через которые прошла вся эта бессловесная боевая техника, и пришел к выводу, что я просто обязан лечить и утешать её.
Можешь представить, под хорошими парами я направился маршевым шагом к ближайшему вербовочному пункту и с ходу записался, чтобы быть поближе к несчастным машинам.
Наутро проснулся, смотрю – уже в казарме. Ну, конечно, я сразу очухался, если не сказать – перетрусил. Выскочил наружу и бросился искать этого чертова сержанта-вербовщика, который воспользовался тем, что я был под балдой. Оказывается, он уже вылетел в Чикаго, чтобы провести агитацию в каком-то борделе, расписывая прелести военной службы. Тогда я бегу к командиру части – сокращенно КЧ; говорю, мол, помимо прочего, я наркоман и совсем недавно содержался в заведении для невменяемых преступников, могу, мол, документально подтвердить и то, и другое. Дальше – больше. Говорю, дескать, у меня скрытые гомосексуальные наклонности, и я страх как боюсь огнестрельного оружия, и еще слеп на один глаз, и вообще спина болит. Поэтому, говорю, меня в армию зачислять нельзя, смотри Закон о зачислении на военную службу, страница 123, параграф «С».
КЧ глянул мне прямо в глаза и улыбнулся так, как могут улыбаться только кадровые вояки да еще фараоны. И говорит: «Солдат! Сегодня первый день твоей новой жизни, поэтому я склонен смотреть сквозь пальцы на то, что ты нарушил устав и обратился ко мне не по форме. А теперь, будь добр, катись отсюда к черту и ступай к сержанту за распоряжениями».
Когда я не сделал ни того ни другого, он перестал улыбаться и заявил: «Слушай, солдат, никому нет дела до причин, которые побудили тебя поступить на военную службу. И точно так же никому нет дела до того, что ты вчера, так сказать, нанюхался до чертиков. Что касается многочисленных немощей, о которых ты упомянул, то можешь не беспокоиться. Обдолбыши прекрасно управляются с работой в органах стратегического планирования, и было не до смеху, когда Гомосексуальная Бригада взялась за дело во время последнего полицейского рейда в Патагонии. Всё, что от тебя требуется, – это быть хорошим солдатом, и тогда ты увидишь, что армейский распорядок – лучший образ жизни. И не цитируй на каждом углу закон о зачислении, словно ты салага-многознайка, – это может не понравиться моим сержантам, и они сделают из твоей башки котлету. Понял? Вижу, что понял. Теперь мы разобрались, что к чему, и я на тебя зла не держу. В сущности, я хочу поздравить тебя и поблагодарить за тот патриотический пыл, который побудил тебя подписать вчера вечером специальный контракт на пятьдесят лет службы без всяких оговорок. Отлично, солдат! А теперь катись к черту…»
И вот, значит, вышел я из кабинета и думаю, что же мне теперь делать: ведь это из тюрьмы или из сумасшедшего дома можно сбежать, а из армии – никогда. Я уж совсем было пал духом, и вдруг меня вызывают, производят во вторые лейтенанты и включают в состав личного штаба генерала Пустойга, а это в здешнем начальстве самый главный начальник.
Поначалу я думал, что всему причиной – моя смазливая внешность, но потом выяснилось, что дело в другом. Оказывается, когда я записывался в армию – залетев высоко-высоко под кокой, – то указал в графе «специальность»: «проститут». Эта запись попалась на глаза офицерам, которые занимаются комплектацией особых групп по специальностям. Они доложили генералу Пустойгу, и тот немедленно отдал приказ о моем переводе в его штаб.
Поначалу я понятия не имел, что мне делать, поскольку никогда в этой области не подвизался. Однако другой генеральский проститут – или офицер по особым поручениям, как его культурно называют, – подсказал мне, что и как. С тех пор я по четвергам организую для генерала Пустойга вечеринки, ибо ночь с четверга на пятницу – единственное «окно», когда генерал свободен от своих военных обязанностей. Работа непыльная, от меня требуется лишь позвонить по одному из телефонов, указанных в «Руководстве по отдыху и развлечениям личного состава Вашингтонского района обороны». Или же, в случае крайней нужды, я посылаю срочную депешу в Управление Поставок для Вооружённых Сил, которое имеет отделения во всех крупных городах. Генерал выразил мне сердечную благодарность за квалифицированную работу, и я должен признаться, что армия – вовсе не столь мрачное и ужасное место, как мне ранее представлялось.
Вот, Джоэнис, теперь ты знаешь, что привело меня сюда. Как адъютант и близкий друг генерала Пустойга, могу тебе доложить, что эта война – с каким бы дьяволом мы там ни воевали – не могла попасть в более надёжные руки. Думаю, это важно знать всем, поскольку о людях, занимающих высокое положение, сплошь и рядом врут напропалую.
Кроме того, Джоэнсик, хочу обратить твое внимание на то, что на Командном Пункте только что произошел взрыв – не иначе как намёк на грядущие большие перемены. Так, погасло несколько лампочек, и вроде дышать становится чуть труднее. Ну что же, поскольку в наших услугах здесь явно не нуждаются, предлагаю выйти из игры и побыстрее унести ноги, если это ещё в наших возможностях.
Ты со мной, Джоэнсик? Старик, ты в порядке?

15. Бегство из Америки

(Рассказано Паауи с Фиджи) 
Джоэнис был контужен – по той причине, что рядом с его головой произошёл небольшой взрыв. Лам оттащил его к лифту, который увлёк друзей еще глубже в недра земли. Когда дверь лифта открылась, они очутились в широком коридоре. Прямо перед ними была надпись: «ПОДЗЕМНАЯ АВАРИЙНО-СПАСАТЕЛЬНАЯ МАГИСТРАЛЬ. ТОЛЬКО ДЛЯ ОСОБО УПОЛНОМОЧЕННЫХ».
– Не знаю, вправе ли мы считать себя особо уполномоченными, – сказал Лам, – однако времена такие, что о формальностях лучше позабыть. Джоэнис, ты можешь говорить? Там впереди должна быть тележка, которая домчит нас до… чёрт побери, до такого места, где мы, как я от души надеюсь, будем в безопасности. Генерал рассказывал мне об этой фигне. Я доверяю старому хрену. Вроде бы он ни капельки не шутил.
Тележку нашли в том месте, где Лам и предполагал, и много часов ехали под землёй, пока наконец не выскочили на поверхность на Восточном побережье штата Мэриленд. Перед ними открылся Атлантический океан.
Здесь энергия Лама иссякла: он решительно не знал, что делать дальше. Зато к Джоэнису полностью вернулись присутствие духа и способность соображать. Взяв Лама под руку, он направился к пустынному берегу. Там друзья повернули на юг и шли несколько часов, пока не вышли к заброшенной маленькой гавани.
Из множества парусных судов, которые покачивались на волнах в акватории порта, Джоэнис выбрал одну яхту и принялся переносить на неё продукты, воду, карты и навигационные приборы – всё, что обнаружилось на прочих судах, снаряжённых когда-то для дальних плаваний. Работа не была закончена и наполовину, когда над головами друзей с завыванием пронеслись ракеты, и Джоэнис решил отчаливать, не теряя больше ни секунды.
Судно было уже в нескольких милях от берега, когда Лам встрепенулся и вопросил:
– Эй, старик, куда это мы, типа, направляемся?
– На мою родину, – ответил Джоэнис. – На остров Манитуатуа в южной части Тихого океана.
Лам поразмыслил немного над услышанным и кротко сказал:
– Вроде как неслабое путешествие получается, а? Я к тому, что придётся огибать мыс Горн, а там впереди всякая прочая херомантия, это ведь примерно восемь-десять тысяч миль, верно?
– Что-то вроде этого, – согласился Джоэнис.
– Может, передумаешь, и поплывём в Европу? Так-то будет всего-навсего три тысячи миль?
– Я плыву домой, – отрезал Джоэнис.
– Ага. Ну ладно, – сказал Лам. – Жопа кругом, но дом это дом. Вот только для такого путешествия у нас не очень здорово с водой и продуктами, а по пути вряд ли что-нибудь попадётся. К тому же у меня лично нет полной уверенности в этом судёнышке. По-моему, оно уже дало течь.
– Все правильно, – сказал Джоэнис. – Но, кажется, течь можно заделать. А что касается воды и продуктов, то будем надеяться на лучшее. Честное слово, Лам, я не знаю другого места, куда бы стоило плыть.
– Порядок, – кивнул Лам. – Я же не выпендриваюсь. Просто пришли в голову кое-какие мыслишки, и я подумал, не стоит ли их обсосать. Нет так нет. И вот ещё какая идея: может быть, пока мы совершаем эту весёлую прогулку, ты начнешь писать мемуары? Во-первых, не исключено, что получится увлекательное чтение, а во-вторых, они помогут опознать наши несчастные иссохшие трупы, когда кто-нибудь наткнётся на эту скорлупу.
– Я вовсе не убеждён, что нам придется погибнуть, – сказал Джоэнис. – Хотя должен признать, что вероятность этого весьма велика. А почему ты сам не хочешь писать мемуары?
– Может, и набросаю главу-другую, – ответил Лам. – Но большую часть пути я собираюсь провести в размышлениях о людях и правительствах и о том, как их улучшить. На эту задачу я брошу все резервы моих пропитанных наркотиками мозгов.
– По-моему, это просто замечательно, Лам! – воскликнул Джоэнис. – У нас обоих есть много чего рассказать людям. Если только, конечно, мы найдем людей, которым можно всё это рассказать.
Вот так, в полном согласии, и пустились Джоэнис и его верный друг в плавание по темнеющему морю, вдоль опасных берегов, навстречу далёкой и неопределённой цели.

Конец хождения

(Написано Издателем с привлечением всех доступных источников) 
Излишне распространяться о путешествии друзей вдоль берегов двух Америк, вокруг мыса Горн и затем на северо-запад, к островам, лежащим в южной части Тихого океана. Достаточно лишь упомянуть о том, что испытания, выпавшие на долю Джоэниса и Лама, были суровы, а опасности, с которыми они сталкивались, многочисленны. Но то же самое можно сказать и о великом множестве моряков, ходивших по океанам во все времена, – включая и наше собственное. Что, как не глубочайшее сочувствие, могут вызвать у нас рассказы о том, как Джоэнис и Лам страдали от лучей тропического солнца, как их швыряли ураганы, как у них кончились продукты и вода, как их суденышко получило пробоину, потеряло мачту, как с подветренной стороны они увидели опасные рифы, и так далее и тому подобное. Однако, отдав дань сопереживаниям, попутно отметим, что все эти детали мы встречали и в бесчисленном множестве других рассказов о переходах на малых судах. Это единообразие, конечно, не умаляет ценности приобретенного опыта, но зато вполне может вызвать определенное падение читательского интереса.
Сам Джоэнис никогда не распространялся об этом ужасном путешествии, поскольку его интересовали совершенно иные вещи. А что касается Лама, то, говорят, единственным его ответом на вопрос, какие ощущения он испытывал во время плавания, было: «Ну, старик, знаешь ли!..»
Мы-то знаем. Потому и переходим сразу к финалу путешествия, когда Джоэниса и Лама, изголодавшихся, но живых, целёхоньких, но бесчувственных, волны выбросили на берег, и заботливые обитатели Манитуатуа вернули их к жизни.
Придя в себя, Джоэнис сразу осведомился о своей возлюбленной Тонделайо, которую он оставил на островах. Увы, пылкая девушка устала его ждать, вышла замуж за рыбака с островов Туамоту и теперь растила двух сыновей. Джоэнис с достоинством воспринял этот факт и переключил свое внимание на мировые события.
Выяснилось, что война оказала весьма малое воздействие на Манитуатуа и соседние архипелаги. Эти острова, которые давно уже не поддерживали контактов с Азией и Европой, вдруг потеряли связь с Америкой. Поползли слухи один нелепее другого. Кто-то утверждал, что приключилась большая война, в которой все крупные государства Земли уничтожили друг друга. Иные возлагали вину на пришельцев из космоса, обладавших невероятно злобным нравом. Третьи говорили, что никакой войны не было вовсе, а случился великий мор, который и привёл к общему краху всей Западной цивилизации.
Эти и многие другие теории прежде вызывали жаркие дискуссии, спорят о них и теперь. Ваш издатель придерживается той же точки зрения, что и Джоэнис: это была спонтанная и хаотическая вспышка военных действий, кульминационным пунктом которых стало уничтожение всей Америки, последней из великих цивилизаций Старого Света.
На островах южной части Тихого океана эффект от всего случившегося был минимальный. Лишь слухи множились с неудержимой силой. Высоко в небе иногда пролетали ракеты. Большинство из них безобидно плюхались в воду, но одна ракета упала на Молотеа и полностью разрушила восточную половину атолла, унеся семьдесят три жизни. Американские ракетные базы, расположенные в основном на Гавайях и Филиппинах, ждали распоряжений, которые так и не пришли, и командиры баз неустанно бились над проблемой опознания противника. Последняя ракета плюхнулась в море, и больше их не стало. Война закончилась. Старый Свет сгинул без следа, словно его никогда и не было.
Все эти дни Джоэнис и Лам пребывали в сознании, но по-прежнему испытывали сильнейшую слабость. Только спустя несколько месяцев после окончания войны они смогли восстановить силы. И наконец настал день, когда каждый ощутил в себе готовность сыграть свою роль в формировании новой цивилизации.
Как ни печально, Джоэнис и Лам смотрели на свое призвание с разных точек зрения и так и не смогли прийти к полному согласию. Они пытались сохранить дружеские узы, однако с каждым днём это становилось все более затруднительно. Хотя их последователи пытались сглаживать острые углы, многие из них считали, что эти два человека, столь страстно ненавидевшие войну, вполне могли начать её между собой.
И все же этого не случилось, так как влияние Джоэниса на островах южной части Тихого океана – от Нукухивы на западе до Тонга на востоке – было неоспоримым. Тогда Лам со своими последователями загрузил продовольствием несколько каноэ и отплыл на восток, направившись к Фиджи – туда, где идеи Лама вызвали неподдельный интерес. К тому времени и Джоэнис, и Лам уже достигли зрелого возраста и распрощались друг с другом, охваченные великой печалью.
Последние слова Лама, обращенные к Джоэнису, были таковы:
– Что же, старик, как я понимаю, каждый лабух должен знать, когда ему пора лабать. Но, веришь ли, если по правде, то я готов шизануться, видя, как мы с тобой пляшем в разные стороны. Ведь мы с тобой, Джоэнсик, прошли через всё это с самого начала, и мы единственные, кто об этом знает . Поэтому, хотя я и думаю, что ты не прав, бей всю дорогу в одну точку, паря, и время от времени давай о себе знать. Мне будет не хватать тебя, старик, поэтому не перегибай палку.
Джоэнис рассыпался примерно в таких же выражениях. Затем Лам уплыл на Фиджи, где его идеи упали на благодатнейшую почву. Даже в наши дни Фиджи остаются центром ламизма, и фиджийцы говорят не на том диалекте английского языка, основы которого заложил здесь Джоэнис, а предпочитают диалект, на котором говорил Лам. Многие эксперты считают, что это самая чистая и наиболее древняя форма английского языка.
Основную идею философии Лама лучше всего передать его собственными словами – в том виде, в каком они записаны в «Книге Фиджи»:
«Слушай, вся эта история приключилась так, как она приключилась, не почему-то там, а из-за машин.
Стало быть, машины плохие. Они к тому же сделаны из металла.
Так что металл ещё хуже. То есть в металле – всё зло.
Значит, как только мы избавимся от чёртова металла, всюду будет полная лафа».
Это, конечно, только часть учения Лама. Он также выдвинул чёткие теории о пользе интоксикации и экстатической радости («Давайте кайфовать!»); об идеальном поведении («Не будем липнуть друг к другу»); о границах влияния общества на личность («Не давайте обществу ездить на вас»); о пользе хороших манер, терпимости и взаимоуважения («Не следует никого лажать»); о значимости объективно обусловленных ощущений («Я секу в корень, без понта»); о кооперации в рамках общественной структуры («Клёво, когда все лабухи трубят дружно») и множество прочих соображений, охватывающих почти все стороны человеческой жизни. Эти примеры взяты из «Книги Фиджи», где полностью собраны все изречения Лама вкупе с примечаниями.
В те ранние дни Нового Мира фиджийцев больше всего интересовала теория Лама о природе зла: будто бы зло изначально коренится в металлах. Будучи от природы людьми предприимчивыми и склонными к дальним путешествиям, они снарядили большие флотилии и пустились на них в плавания под предводительством Лама, чтобы топить в море металл всюду, где только он отыщется.
Во время этих экспедиций фиджийцы собрали под свои знамёна новых сторонников зажигательного ламистского вероучения. Идея уничтожения металлов облетела все острова Тихого океана; проповедуя её, фиджийцы добирались и до Австралии, и до побережья Америки. Их подвиги увековечены во множестве песен и устных рассказов. Особенно это касается работы, проделанной ими на Филиппинах и, с помощью маори, в Новой Зеландии. Только в конце столетия, через много лет после смерти Лама, фиджийцы завершили сие титаническое предприятие на Гавайях – таким образом, острова Тихого океана простились примерно с девятью десятыми своих запасов металлов.
К тому времени, когда слава фиджийцев достигла апогея, эти свирепые мореплаватели завоевали многие острова из тех, куда они высаживались. Однако малочисленные фиджийцы не смогли долго удерживать под своей властью другие народы. Какое-то время они правили на Бора-Бора, Раиатеа, Хуахине и Оаху, затем фиджийцы были или ассимилированы местным населением, или изгнаны с островов. Словом, большинство фиджийцев наконец в полной мере постигло выражение Лама, гласившее: «Сделал дело – и свали со сцены: главное, не околачивайся где не надо и не будь букой».
Так закончилась фиджийская авантюра.
В отличие от Лама, Джоэнис не оставил нам собрания философских трудов. Он никогда не выражал отрицательного отношения к металлам, напротив, был к ним совершенно равнодушен. Он с недоверием относился к законам, даже к самым удачным, хотя и признавал, что они необходимы. По Джоэнису, закон мог быть хорошим только тогда, когда проистекал из самой природы людей, отправляющих правосудие. Если природа этих людей менялась – а Джоэнис полагал, что сие неизбежно, – менялась и природа законов. А когда это происходило, следовало искать новые законы и новых законодателей.
Джоэнис учил, что люди должны активно стремиться к добродетели, и в то же время признавал, что это крайне трудно. Самая большая трудность, как считал Джоэнис, заключалась в том, что всё в мире, включая людей и их добродетели, постоянно меняется, и человек, взыскующий добра, вынужден, таким образом, расстаться с иллюзией неизменности всего сущего, разобраться в переменах, происходящих в нём самом и в ближних, и сосредоточить свои усилия на беспрестанном поиске островков преходящей стабильности в бурном море жизненных метаморфоз. Этот поиск, указывал Джоэнис, мог оказаться успешным лишь при большом везении – объяснить сей феномен невозможно, но, безусловно, элемент удачи играет очень важную роль.
Джоэнис говорил об этом и о многих других вещах; он всегда придавал особое значение превосходству добродетели над пороками, подчеркивал настоятельную потребность человека в волевом действии и указывал на недостижимость совершенства. Однако некоторые утверждают, что в старости Джоэнис стал проповедовать совершенно иные идеи. К примеру, что мир – это не более чем страшная игрушка, которую злые боги смастерили в виде театра, чтобы ставить для своего развлечения бесконечные пьесы, создавая людей и используя их в качестве действующих лиц и исполнителей. Боги сполна наделили людей сознанием и насытили это сознание добродетелями и идеалами, надеждами и мечтами и всякими прочими качествами и противоречиями. Когда актёры подготовлены таким образом, боги получают колоссальное удовольствие, наблюдая за спектаклем марионеток, разгуливающих с напыщенным видом, преисполненных сознанием собственной значимости и убеждённых в том, что они занимают важное место в миропорядке. Они подозревают, что бессмертны, и даже пытаются доказать это и трудятся в поте лица, чтобы разрешить проблемы, которые поставили перед ними боги. А боги покатываются со смеху, взирая на спектакль, и ничто не может доставить им большего наслаждения, чем вид какой-нибудь марионетки, вдруг вознамерившейся прожить безгрешно и умереть достойно. Боги всегда аплодируют этому и смеются над абсурдностью смерти – единственной вещи, которая сводит к нулю все потуги человека. Но даже и это не самое страшное. Со временем боги устанут от своего театра и от маленьких марионеток-человечков, они уберут их подальше, снесут театрик и обратятся к иным развлечениям. Пройдет ещё немного времени, и даже сами боги не вспомнят, что где-то когда-то существовал такой народец – люди.
Тем не менее ваш издатель считает, что эта концепция нехарактерна для Джоэниса и недостойна его. Мы всегда будем хранить в памяти образ Джоэниса в расцвете сил и лет, когда он шёл к людям с проповедью надежды.

Джоэнис прожил достаточно долго. Он видел смерть старого мира и рождение нового. Сегодня все цивилизации, достойные своего названия, существуют только на островах Тихого океана. Мы все смешанного происхождения, и многие наши предки прибыли из Европы, Америки или Азии. Но по большей части мы полинезийцы, меланезийцы и микронезийцы. Ваш издатель, живущий на острове Гаваики, считает, что современный мир своим процветанием обязан малым размерам наших островов, их многочисленности и удалённости друг от друга. Эти обстоятельства делают совершенно невозможным тотальное завоевание одних островов другими и в то же время позволяют отдельно взятой личности с лёгкостью покинуть свой остров, если он ей чем-либо не нравится. Таковы наши преимущества, которых были лишены обитатели континентов в прошлом.
Конечно, налицо и трудности. Между архипелагами по-прежнему вспыхивают войны, хотя масштаб их несоизмеримо скромнее по сравнению с войнами прежних эпох. Все ещё существуют социальное неравенство, несправедливость, преступления и болезни, но эти несчастья никогда не вырастут до таких размеров, чтобы сокрушить островные сообщества. Жизнь меняется, и перемены зачастую несут не только добро, но и зло, однако в наши дни изменения происходят гораздо медленнее, чем в прошлые лихорадочные времена.
Возможно, неспешность перемен отчасти объясняется великим дефицитом металлов. На наших островах металлов всегда было очень мало, а фиджийцы к тому же уничтожили большую часть того, что было в наличии. Небольшое количество металла все ещё добывают на Филиппинах, но он крайне редко поступает в обращение. Ламистские общины активны, они крадут весь металл, который только удаётся найти, и топят его в море. Многие из нас чувствуют, что эта иррациональная ненависть к металлу – лишь прискорбное наследие прошлого. К сожалению, мы по-прежнему не можем найти ответ на старинный вопрос Лама, который до сих пор звучит едкой насмешкой в устах ламистов.
Вопрос этот гласит: «Послушай, парень, ты когда-нибудь пробовал построить атомную бомбу из кораллов и кокосовой скорлупы?»
Так и течет жизнь в наши дни. Как ни печально, наши мир и процветание покоятся на развалинах общества, самоуничтожение которого и сделало возможным наше существование. Увы, такова судьба всех обществ, и мы не в силах ничего изменить. Тем, кто оплакивает прошлое, следовало бы заглянуть в будущее. Отдельные банды фиджийских ламистов, предпринимающие дальние морские путешествия, время от времени сообщают о каком-то движении племен, населяющих ныне континенты. В настоящий момент этих разрозненных пугливых дикарей ещё можно игнорировать; но кто знает, что принесет нам будущее?
Что касается финала «Хождения Джоэниса», то о нём рассказывают следующее. Лам встретил смерть в возрасте шестидесяти девяти лет. Он возглавлял очередной поход разрушителей металла, и ему проломил голову дубинкой некий здоровенный гаваец, который пытался защитить свою швейную машинку. Падая, Лам произнес: «Ну что ж, ребята, я отправляюсь на Большой Балдёж на Небесах, где заправляет самый что ни на есть Великий Наркоман на свете».
То было последнее запротоколированное выступление Лама по вопросу религии.
Джоэниса ожидал совершенно иной конец. На семьдесят третьем году жизни Джоэнис, находясь с официальным визитом на богатом острове Моореа, увидел на берегу какое-то движение и направился туда, чтобы выяснить, в чем дело. Там он обнаружил человека, принадлежавшего к его собственной расе, который приплыл на плоту. Одежда незнакомца была в лохмотьях, тело жестоко обожжено солнцем, но он пребывал в добром состоянии духа.
– Джоэнис! – вскричал человек. – Я знал, что вы живы, и был уверен, что найду вас. Ведь вы Джоэнис, не так ли?
– Так, – сказал Джоэнис. – Боюсь, что мы с вами незнакомы.
– Я Вчёмд, – сообщил человек. – Сокращённо от «Вчёмдело?». Я тот самый похититель бриллиантов, которого вы встретили в Нью-Йорке. Теперь вспомнили?
– Вспомнил, – сказал Джоэнис. – Но зачем вы разыскивали меня?
– Джоэнис, хотя наша беседа тогда длилась всего несколько мгновений, она оставила неизгладимый след в моей душе. Так же как «Хождение» стало делом вашей жизни, вы  стали делом жизни моей. Не могу объяснить, откуда взялось это знание, но оно взялось, и я нахожу его совершенно неистребимым. Моя работа – это вы, и она касается только вас. Потребовалось много сил и много времени, чтобы собрать воедино всё, что вам может понадобиться. Мне оказывали помощь, я получал знаки внимания на высшем уровне и был доволен. Затем грянула война, и трудностей стало намного больше. Я вынужден был многие годы скитаться по изуродованному лику Америки, разыскивая то, что вам могло бы потребоваться в будущем, и наконец завершил свой труд и прибыл в Калифорнию. Оттуда я отправился под парусом к островам Тихого океана и в течение многих лет переезжал от острова к острову. Я часто слышал о вас, но никак не мог найти. И все же я не падал духом. Я всегда помнил о тех трудностях, с которыми пришлось столкнуться вам , и в этих воспоминаниях черпал силы. Ваша работа имеет отношение к завершающей стадии истории человечества, а моя работа имеет отношение к завершающей стадии вашей  истории.
– Все это в высшей степени поразительно, – сказал Джоэнис совершенно спокойно. – Но, мне кажется, дорогой Вчёмд, что вы, вероятно, не совсем в своём уме. Правда, для меня это не имеет никакого значения. Мне очень жаль, что я причинил вам столько хлопот. Я понятия не имел, что вы меня разыскиваете.
– А вы и не могли иметь такого понятия, – возразил Вчёмд. – Даже вы, Джоэнис, не в состоянии знать, кто или что вас разыскивает, пока это не нашло вас.
– Хорошо, – кивнул Джоэнис, – вот вы нашли меня. Кажется, вы упомянули, что у вас для меня что-то есть?
– Несколько вещичек, – сказал Вчёмд. – Я преданно хранил и лелеял их, поскольку они совершенно необходимы для завершения вашей истории.
С этими словами Вчёмд извлек завёрнутый в клеёнку пакет, который был примотан к его телу. И, сияя от счастья, передал пакет Джоэнису.
Джоэнис развернул свёрток и нашёл там следующее:
1. Записку от Шона Фейнстейна, который сообщал, что взял на себя издержки по пересылке этих вещей, а также по снаряжению Вчёмда, которому выпала роль связника. Он выражал надежду, что у Джоэниса всё в порядке. Что касается его самого, то он вместе с дочерью Дейрдрой спасся от катастрофы, бежав на остров Сангар, расположенный в двух тысячах миль от побережья Чили. Там он стал торговцем и со временем добился на этом поприще неплохих успехов, а Дейрдра вышла замуж за местного парня, человека прилежного и с широким кругозором. Шон Фейнстейн искренне надеялся, что приложенные к записке документы будут для Джоэниса ценным подарком.
2. Короткую записку от доктора, с которым Джоэнис встретился в «Доме “Холлис” для невменяемых преступников». Доктор писал, что он хорошо помнит интерес Джоэниса к пациенту, который возомнил себя богом и исчез как раз перед встречей с Джоэнисом. Поскольку Джоэнис проявил в этом вопросе искреннюю любознательность, доктор прилагал к записке единственное письменное свидетельство, которое оставил после себя тот сумасшедший, – клочок бумаги, что был найден на его столе.
3. План Октагона, заверенный официальной печатью Управления Картографии и подписями высших начальников. Рукой самого Главы Октагона на плане было начертано: «Точный и окончательный». План гарантировал любому посетителю быстрый и безотлагательный доступ в любую часть здания.
Пока Джоэнис разглядывал все эти вещи, лицо его каменело, обретая сходство с выветрившимся гранитным обломком. Он долго стоял неподвижно и пошевелился лишь тогда, когда Вчёмд попробовал заглянуть в бумаги из-за его плеча.
– Я же хочу по справедливости! – вскричал Вчёмд. – Всю дорогу я вёз эти бумаги и ни разу не заглянул в них. Да, мой дорогой Джоэнис, я имею полное право хотя бы одним глазком заглянуть в бумажку, оставленную сумасшедшим.
– Нет, – ответствовал Джоэнис. – Эти документы были посланы не вам.
Вчёмд пришёл в ярость, и жителям деревни пришлось сдерживать его, чтобы он не вырвал бумаги силой. Несколько деревенских жрецов, умоляюще глядя в глаза Джоэнису, направились было к нему, но он попятился от них с выражением такого ужаса на лице, что люди подумали – ещё секунда, и он швырнёт бумаги в море. Однако Джоэнис судорожно прижал документы к груди и бросился бежать по крутой тропе, поднимавшейся в горы. Жрецы последовали за ним, но вскоре потеряли Джоэниса из виду в густом подлеске.
Они спустились к морю и сказали людям, что Джоэнис скоро вернется, что он ненадолго отлучился, дабы изучить бумаги в одиночестве. Люди ждали и не теряли надежды ещё много лет, а вот Вчёмд не вынес ожидания и скончался.
Увы, Джоэнис так никогда и не спустился с гор.
Почти через два столетия некий охотник отправился полазить по крутым склонам Моореа в поисках горных козлов. Вернувшись с охоты, он заявил, что видел очень старого человека, который сидел перед входом в пещеру и разглядывал какие-то бумаги. Старик поманил его, и охотник подошёл ближе, хотя и не без страха. Он заметил, что бумаги, которые старик держал в руках, давно выгорели на солнце и вылиняли под дождем, так что на них остались лишь неясные каракули, совершенно не поддающиеся чтению, да и старик, кажется, давным-давно ослеп от неустанного вглядывания в тексты.
– Как вы можете читать эти бумаги? – спросил охотник.
– Мне незачем читать, – ответил старик. – Я выучил их наизусть.
Тут старик встал и направился в пещеру, и через несколько мгновений ничто уже здесь не напоминало о старике – будто его никогда и не было.
Правдива ли эта история? Мог ли Джоэнис – несмотря на невероятный возраст – всё ещё жить в горах и размышлять о высших секретах ушедшей эпохи? А если даже и так, имеют ли записки сумасшедшего и план Октагона какое-нибудь значение для наших дней?
Этого мы никогда не узнаем. Три экспедиции были посланы в то место, и ни одна из них не нашла следов человеческого обиталища, хотя пещера существует на самом деле. Исследователи считают, что охотник, скорее всего, был пьян. Они резонно доказывают, что Джоэнис от тоски и печали повредился в уме, поскольку слишком поздно получил важнейшую информацию; что он убежал от жрецов и жил отшельником наедине со своими выцветшими бесполезными бумагами; и что в конце концов он умер в каком-нибудь недоступном месте.
Это объяснение представляется вполне благоразумным. Но обитатели Моореа воздвигли возле пещеры скромную усыпальницу.

Оптимальный вариант

Эбби – с любовью и благодарностью. 

Разум – это Будда, а отказ от понятийного мышления – это Путь. Как только вы перестаете пробуждать понятия и мыслить категориями существующего и несуществующего, длинного и короткого, активного и пассивного и прочими подобными определениями, вы обнаруживаете, что ваш разум есть Будда, а Будда есть разум и что разум схож с пустотой.
Дзэнский мудрец Хуанг По. 

Часть I

Предуведомление

До составления новых правил нормальности действие старых правил временно приостанавливается. Возможно, новые правила будут отличаться от старых. Что-либо предположить сейчас трудно. 
Наилучший способ избежать конфликтной ситуации – это провести остаток дня в каком-нибудь тихом местечке, например в своей постели. 
Или же, если это вам надоело, я могу вас прихлопнуть. 

1. Для введения кого-либо в заблуждение пользуйтесь простыми предпосылками

Через Малое Магелланово Облако Том Мишкин пробирался на первой передаче, не приближаясь к скорости света. Двигался он быстро, но особо не торопился. Его корабль, «Неустрашимый III», был нагружен морожеными омарами из Южной Африки, теннисными туфлями, кондиционерами воздуха, солодом и прочей дребеденью, предназначенной для продажи на Доре-5. Мишкин дремал в большом командирском кресле, убаюканный миганием огоньков на приборной доске и тихим потрескиванием автоматических выключателей. Том грезил о новой квартире, которую собирался купить в городе Перт-Амбуа-ба-Мер, в десяти милях восточнее Санди-Хук. В маленьком городке вполне можно обрести мир и покой, но зато возникает проблема психологической совместимости с соседями, совсем как в экипаже подводной лодки…
Очередной щелчок превратился в лязг.
Мишкин выпрямился. Его привычное ухо пилота уже уловило признаки Неполадки, Которой Не Могло Быть, но которая повторялась с завидной регулярностью.
Дзинь, дзинь, дзинь, хрусть!
Ну так и есть. Случилось!
Мишкин застонал – особый стон пилота, сочетающий в себе элементы предчувствия, фатализма и изжоги. Слух сообщил ему, что в глубинах корабля творится какое-то безобразие. Индикатор неполадок (который, конечно же, был встроен исключительно на случай столкновения с другим кораблем) сделался фиолетовым, из фиолетового красным, из красного пурпурным и наконец черным. Корабельный компьютер пробудился от своего догматического сна на достаточно долгий срок, чтобы пробубнить:
– Неполадка, неполадка, неполадка.
– Спасибо, я уже усек, – сказал Мишкин. – Ты лучше сообщи, где она и в чем там дело.
– Неполадка в узле Л-1223А. Наименование согласно каталогу – перекрестнозамкнутый клапан левого борта и предохранительное кольцо. Непосредственная причина неполадки – отклонившиеся на 8 (восемь) градусов болты и спиральная трещина в предохранительном кольце. Косвенная причина неполадки – угловое давление на вышеупомянутые детали, приведшее к молекулярным изменениям в вышеуказанных деталях, результатом которого явилось состояние, известное как усталость металла.
– Ясно. А почему это произошло? – поинтересовался Мишкин.
– Предположительная первопричина: в результате воздействия момента вращения различные болты клапана испытывали неприемлемое давление, в результате чего клапан прослужил только 84,3 часа, в то время как в инструкции указан срок в 195 441 рабочих лет.
– Замечательно, – сказал Мишкин. – Ну, а что там сейчас делается?
– Я обесточил данный узел и отключил главный привод.
– И плывем мы по теченью без руля и без ветрил, – прокомментировал Мишкин. – А я вообще-то могу воспользоваться главным приводом – хотя бы для того, чтобы добраться до ближайшего пункта техобслуживания?
– Ответ отрицательный. Использование вышеупомянутого вышедшего из строя узла приведет к немедленному перекосу других частей главного привода. Результатом будет полный вывод привода из строя, взрыв, смерть и черное пятно в вашем послужном списке. Кроме того, вам придется оплатить стоимость нового космического корабля.
– Ладно, ладно, мне не нужны черные пятна в послужном списке, – проворчал Мишкин. – Что я должен делать?
– Единственный приемлемый вариант – это замена поврежденного узла. Как раз для таких случаев на различных необитаемых планетах созданы тайные склады запчастей. Ближайший к нам склад расположен на Гармонии-2, которая находится в шестидесяти восьми часах полета на запасном приводе.
– Похоже, ничего сложного тут нет, – сказал Мишкин.
– Теоретически – да, конечно.
– А практически?
– На практике всегда возникают осложнения.
– Это какие же?
– Если бы это было известно заранее, – назидательно изрек компьютер, – в осложнениях не было бы ничего сложного, не так ли?
– Пожалуй, да, – согласился Мишкин. – Ну ладно, меняй курс, и полетели к складу.
– Слушаюсь, – сказал компьютер.

ЧТОБЫ ЗАПУТАТЬ КОГО-ЛИБО, ИСПОЛЬЗУЙТЕ СЛОЖНОЕ ВСТУПЛЕНИЕ 

Вчера днем профессор Гарварда Дэвид Юм в эксклюзивном интервью для прессы заявил, что последовательность еще не предполагает причинности. Когда его попросили пояснить свою мысль, профессор указал, что последовательность – понятие добавочное, а не исходное. 
Мы попросили доктора Иммануила Канта высказать свое мнение по поводу этого заявления. Профессор Кант, находившийся у себя в кабинете, был потрясен. Он сказал: «Эти слова пробудили меня от моего догматического сна». 

2. Безумный синестезист наносит удар

Мишкин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове тут же возникла мешанина из различных ощущений, косвенных ассоциаций и мимолетных, но пылких чувств. Том открыл глаза. Лучше не стало. Мишкин потянулся за бутылкой средства для отключки. На этикетке было написано: «Если путешествие идет неважно, выпей это». Том последовал совету, потом заметил, что на противоположной стороне бутылки наклеена еще одна этикетка, гласящая: «Если путешествие идет неважно, не пей этого».
Из радиоприемника донесся слабый стон:
– О господи, меня убьют. Точно убьют. Кой черт меня понес в это сумасшедшее путешествие? Чем мне не нравилось стоять на подоконнике у Галликрафтеров и украшать собою пейзаж? Нет, мне, видите ли, захотелось приключений. И куда я теперь вляпался?
Мишкину было не до радиоприемника. Ему хватало своих проблем. По крайней мере, он считал эти проблемы своими, а там – черт их знает.
Мишкин обнаружил, что ему только показалось, что он открыл глаза. Потому он открыл их снова. Но открылись ли они на самом деле? Мишкин решил открыть глаза еще раз, на тот случай, если ему опять только показалось, что он их открыл, но потом одернул себя, и тем самым избежал зацикливания.
– О боже, я понятия не имею, куда меня несет! – снова забормотал радиоприемник. – Если бы я знал, куда меня несет, я бы туда не пошел. А раз я не знаю, куда меня несет, то я не знаю, как сделать так, чтобы меня туда не несло, потому что не знаю, куда же меня несет. Черт побери, я так не играю! Мне пообещали, что здесь будет весело.
Мишкин быстро хлебнул еще. Он решил, что хуже уже не будет. Как он ошибался!
Похоже, ситуация требовала решительных мер. Мишкин выпрямился в кресле и изрек:
– А ну, слушайте сюда. Давайте действовать, исходя из предпосылки, что в настоящий момент мы все являемся тем, чем кажемся, и будем оставаться таковыми неопределенно долгое время. Это приказ. Ясно?
– Все катится к чертям, а он тут раскомандовался, – сказал проигрыватель. – Чего это с тобой, Джек, ты что – принимаешь корабль за подводную лодку?
– Мы должны работать в одной упряжке, – сказал Мишкин, – иначе нас всех разнесет на кусочки.
– Что за пошлость, – подало голос кресло. – Нам всем грозит гибель, а он тут изрекает какие-то пошлые банальности.
Мишкин пожал плечами, хлебнул еще, потом быстро отставил бутылку в сторону, пока та не попыталась допить его самого. С бутылками надо быть начеку: никогда не знаешь, когда поменяешься с ней ролями.
– А теперь мне нужно посадить этот корабль, – твердо произнес Мишкин.
– Мрачная какая-то предпосылка, – пробормотала приборная доска. – Но если ты так настаиваешь, то ладно, давай попробуем сыграть в эту игру.
– А ты вообще заткнись! – посоветовал Мишкин. – Ты – приборная доска.
– А если я сообщу тебе, что я психиатр из Нью-Йорка и что твое восприятие меня как приборной доски означает, что тебя прибрала к рукам доска – или тоска? – и указывает, что у тебя в голове происходит борьба сознательного с подсознательным?
Мишкин решил допить бутылку. Хватит с него проблем. С неимоверным усилием он высморкался. Перед глазами вспыхнули яркие пятна.
Из багажного отделения вышел человек в синей форме и сказал:
– Предъявите ваши билеты.
Мишкин отдал ему свой билет, и контролер его прокомпостировал.
Мишкин нажал на кнопку, которая отнеслась к этому весьма мужественно. Потом раздались стоны, тяжелые вздохи и скрип. Интересно – это он уже пошел на посадку?

3. Новый генератор вероятности исцеляет от шизофрении

Расположенный на Гармонии тайный склад оказался большим ярко освещенным зданием из стали и стекла. Выглядело оно точь-в-точь как супермаркет в Майами-Бич. Мишкин завел корабль вовнутрь, выключил двигатель и спрятал ключ в карман. Потом он пошел бродить между полок, заваленных транзисторами, силиконовыми пластинами, воздухоочистителями, жареными цыплятами, пакетами с замороженным гликоль-рассолом, детскими спектрометрами, свечами зажигания, коаксиальными громкоговорителями, модулями настройки, пачками витамина В6 в капсулах и всем прочим, что только может понадобиться путешественнику в дальнем космосе.
Мишкин добрался до центральной коммуникационной панели и попросил найти ему узел Л-1223А.
Минута шла за минутой, а ответа все не было.
– Эй! – возмутился наконец Мишкин. – В чем дело? Что-то случилось?
– Прошу прощения, – отозвалась приборная доска. – Кажется, я чересчур глубоко погрузилась в свои размышления. А они были довольно мучительны.
– А в чем дело-то? – спросил Мишкин.
– О, очень много трудностей, – ответила приборная доска. – Вы даже представить себе не можете, сколько их у меня. Просто голова кругом идет – в переносном смысле, конечно.
– Для приборной доски вы разговариваете довольно странно, – подозрительно протянул Мишкин.
– В наше время приборные доски наделены личностным началом. Это помогает нам выглядеть менее нечеловеческими, если вы понимаете, о чем я.
– Ну, так что же здесь не в порядке? – спросил Мишкин.
– Ну, полагаю, прежде всего не в порядке я, – ответила приборная доска. – Видите ли, когда вы придаете компьютеру личностное начало, это предоставляет ему возможность чувствовать. А если мы получаем способность чувствовать, вы не можете требовать, чтобы мы оставались прежними бездушными предметами. Я хочу сказать, что личностное начало делает для меня невозможным выполнение работы, рассчитанной на робота, хотя в сущности я действительно робот, и работа, которую я должна выполнять, – это работа для робота. Но я не могу ее выполнять. Я впадаю в рассеянность, у меня портится настроение, все идет наперекосяк… Вы понимаете, что я хочу сказать?
– Конечно, понимаю, – кивнул Мишкин. – А как там насчет моего узла?
– Его здесь нет. Он снаружи.
– Это где снаружи?
– Милях в пятнадцати отсюда. А может, и в двадцати.
– А что он там делает?
– Ну, первоначально все запасы находились здесь, на складе. Все было очень логично и удобно. Возможно, такое положение дел оказалось слишком простым и человеческий разум не смог этого вынести. Некоторым людям неожиданно пришла в голову мысль: «А что получится, если вышедший из строя корабль упадет прямо на склад?» Все тут же переполошились, скормили этот вопрос компьютеру, и тот ответил, что необходима децентрализация. Инженеры и проектировщики закивали головами и сказали: «Ну да, конечно, децентрализация! И как это мы сами не сообразили?» Сложившуюся структуру разбили на части, а части растащили по окрестностям. После этого инженеры уселись и сказали: «Ну, теперь-то все в порядке». А вот тут-то и начались настоящие проблемы.
– И какие же именно? – поинтересовался Мишкин.
– Теперь, чтобы отыскать нужные запчасти, людям приходится покидать склад и бродить по поверхности Гармонии. А это опасно. Вы же знаете – чужие планеты опасны. На них происходят странные события, а люди не знают, как на это реагировать. И пока кто-нибудь сообразит, что происходит и как нужно поступать в этом случае, событие уже совершается и может повлечь за собой все что угодно, вплоть до смерти.
– А какие странные события здесь происходят? – спросил Мишкин.
– Мне запрещено вдаваться в подробности, – сказал компьютер. – Это может повлечь за собой множество неприятностей.
– Почему?
– Для того чтобы успешно приспособиться к инопланетным опасностям, необходимо уметь отличать, какое явление опасно, а какое нет. Если я упомяну только два-три возможных варианта, у вас выработается условный рефлекс – так называемый эффект туннеля, который сузит вашу способность реагировать на опасность. Хотя, с другой стороны, в этом нет необходимости.
– То есть как – нет?
– Потому что проектировщики предусмотрели меры предосторожности. Вас будет сопровождать СНОС-робот. Если, конечно, он отыщется на складе. При последней выгрузке запасов здесь произошла такая путаница…
Приборная доска умолкла.
– А что… – начал было Мишкин.
– Не мешайте, пожалуйста, – попросила доска. – Я провожу инвентаризацию.
Мишкин принялся ждать. Через несколько минут приборная доска сказала:
– Да, у нас имеется на складе СНОС-робот. Его привезли с последним рейсом. Вот была бы потеха, если бы его забыли.
– А что это за робот? – спросил Мишкин. – Что он должен делать?
– Данная аббревиатура означает, что это – робот специального назначения для окружающей среды. Эти машины запрограммированы таким образом, чтобы они могли адекватно реагировать на особые условия инопланетных миров. Они определяют, что может оказать вредное воздействие на человека, предостерегают его, защищают и предлагают подходящие к случаю контрмеры. В обществе СНОС-робота вы можете чувствовать себя в такой же безопасности, как на прогулке по Нью-Йорку.
– Большое спасибо, – сказал Мишкин.

4. Цыпленок объявляет персонификацию наиболее общим признаком неадекватного восприятия действительности

СНОС-робот оказался некрупной прямоугольной коробкой. Его наиболее привлекательной частью был алый лакированный корпус. Передвигался робот на четырех длинных и тонких ногах, а еще четыре прижимал к корпусу. Больше всего он напоминал тарантула, притворяющегося роботом.
– Отлично, сынок! – заявил этот робот Мишкину. – Мы им всем покажем!
– А это будет очень опасно? – осторожно поинтересовался Мишкин.
– Раз плюнуть! Я могу проделать эту дорогу с закрытыми глазами.
– Чего мне следует остерегаться?
– Я тебе сообщу, когда будет нужно.
Мишкин пожал плечами, вслед за роботом прошел через контрольный пункт и через вращающуюся дверь вышел на поверхность Гармонии. Он решил, что робот знает, что делает. Однако Мишкин жестоко ошибался. Его неведение было ужасным, неотвратимым и странно трогательным. В глупости с Мишкиным могла бы сравниться лишь девственница, пытающаяся оседлать единорога.
Конечно же, СНОС-робота тоже нельзя было назвать гением сообразительности. При сложении его невежества с тупостью Мишкина получилось бы отрицательное число, равное количеству случаев заболевания плевритом, происшедших с начала второй Пелопонесской войны.
Когда Мишкин ступил на ненадежную поверхность Гармонии, в его сознании пронеслись образы варенья, горячих сдобных булочек, орального секса и цвета губ.
– И долго будут продолжаться эти галлюцинации? – спросил Мишкин.
– А почему вы спрашиваете об этом у меня? – поинтересовался дружелюбного вида повар с помятой губной гармошкой в руках. – Я, собственно, тоже галлюцинация.
– А как мне определить, что является реальным, а что – нет?
– Попробуй воспользоваться лакмусовой бумагой, – посоветовал Чанг Су.
– Давайте-ка сразу договоримся, – подал голос СНОС-робот. – Ты в точности выполняешь все мои указания, а иначе очень быстро сделаешься мертвеньким, просто мертвее не бывает. Уяснил?
– Уяснил, – послушно подтвердил Мишкин, и они неспешно двинулись по пурпурной равнине. Ветер дул с востока со скоростью пять миль в час. Слышалось электронное пение птиц.
– Если я прикажу тебе падать, – продолжал развивать свою мысль робот, – ты должен мгновенно зарываться носом в землю. Здесь нельзя тормозить и глазеть по сторонам. Надеюсь, с рефлексами у тебя все в порядке.
– А мне показалось, ты сказал, что здесь не опасно, – удивился Мишкин.
– Да, ты действительно поймал меня на противоречии. Подумаешь, – хмыкнул робот. – Возможно, у меня есть свои причины лгать тебе.
– Какие еще причины?
– Возможно, у меня есть причины не говорить тебе об этом, – назидательно произнес робот. – Просто выполняй мои приказы, и все. Падай!
Мишкин и сам уже уловил слабое, но пронзительное жужжание на пределе слышимости. Он тут же нырнул в траву, от излишнего рвения расквасив себе нос. Приподняв голову, Том увидел, что робот поворачивается из стороны в сторону, сжимая в двух конечностях по бластеру.
– Что это такое? – спросил Мишкин.
– Любовный призыв шестиногих протобронтостегозавров. Когда у них начинается брачный сезон, они могут попытаться спариться со всем, что движется.
– Неужели они не сообразят, что я не гожусь на роль предмета их любви?
– Сообразят, конечно, но пока импульс дойдет до мозгов и обратно, пройдет несколько минут – протоящеры мыслят медленно. А до того момента эти две-три тонны влюбленного мяса могут ненароком наступить тебе на голову.
– А где они сейчас? – спросил Мишкин.
– Приближаются, – мрачно ответил робот, снимая бластеры с предохранителя.
Жужжание усилилось. Потом Мишкин увидел, что над ними порхает нечто, напоминающее бабочку с размахом крыльев в шесть футов, и радостно жужжит. Бабочка не обратила на них ни малейшего внимания и улетела куда-то влево.
– Что это было? – спросил Мишкин.
– Это чертовски напоминало бабочку с размахом крыльев в шесть футов, – задумчиво ответил робот.
– Вот и мне так показалось. Но ты сказал…
– Да, да, да, – раздраженно произнес робот. – Все совершенно ясно. Эта бабочка научилась подражать брачному призыву протобронтостегозавров. Мимикрия – самая банальная вещь во всей Галактике.
– Банальная? А у тебя был такой вид, будто ты удивлен.
– Чего тут может быть удивительного? Просто я первый раз встретился с мимикрирующей бабочкой.
– Ты должен был знать об этом, – сказал Мишкин.
– Неверное утверждение. Я запрограммирован на то, чтобы обнаруживать опасные для человека ситуации и явления и находить способы справиться с ними. Эта бабочка-переросток не причинит тебе никакого вреда – по крайней мере до тех пор, пока ты не попытаешься проглотить ее. Потому, естественно, в моих файлах нет никакого упоминания о ней. Ты должен понять, что я тебе не какая-нибудь ходячая энциклопедия. Я имею дело исключительно со всякими опасными явлениями, а не с каждой фигней, которая бегает, плавает, летает или ползает вокруг. Понял, сынок?
– Понял, – отозвался Мишкин. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
– За этим меня и сконструировали, – гордо ответил робот. – Вставай, пора продолжить нашу прогулку.

5. Подготовленное заявление

– Теперь у меня время от времени возникают некоторые сложности психического порядка. Меня преследуют эти картинки, эти образы. Но я не знаю, какие из них реальны, а какие нет. Иногда мне кажется, что меня съели, а потом я обнаруживаю, что это не так. Иногда мне кажется, что я жив, а потом оказывается, что я ошибаюсь. Я не помню, почему нахожусь здесь и в каком преступлении меня обвиняют. Но при всем при этом я уверен в своей невиновности. Я уверен, что ни в чем не виновен, и не важно, что я совершил.
Мишкин с надеждой огляделся по сторонам, но обнаружил, что суд удалился на совещание, судья удалился, весь мир удалился, и только скучающий охранник насвистывает старую песенку «Роллинг Стоунз».
Мишкин резко остановился.
– В чем дело? – спросил робот.
– Я вижу что-то впереди.
– Подумаешь! – фыркнул робот. – Я много чего вижу впереди. Собственно, я всегда вижу что-то впереди. Боже правый, да все всегда видят впереди целую кучу вещей.
– Эта штука впереди здорово похожа на животное.
– Ну и что в этом такого сверхъестественного?
Замеченная Мишкиным «штука» размером и формой напоминала тигра, только хвост у нее был покороче, а лапы подлиннее. И еще шкура у нее была не рыжая, а шоколадная, но зато с ярко-оранжевыми полосами. «Штука» выглядела как самая что ни на есть зловредная, голодная и неразборчивая в средствах галлюцинация.
– Оно выглядит опасным, – сказал Мишкин.
– Твои слова ясно показывают, как мало ты знаешь об этой планете, – сообщил робот. – Это толстошкурик, травоядное животное, характером напоминающее корову, только более робкое.
– И с зубами.
– Не позволяй зубам ввести тебя в заблуждение.
– Опять мимикрия?
– Вот именно. А теперь возьми себя в руки и пошли дальше.
Они продолжали двигаться по пурпурной равнине. Робот, даже не потрудившийся достать бластеры, насвистывал «Песенку Элмера». Мишкин шел в двух шагах позади и напевал «Грустный вальс».
Толстошкурик повернулся в их сторону и посмотрел на путников глазами цвета засохшей крови. Животное зевнуло, явив миру резцы, здорово смахивающие на турецкие сабли. Потом толстошкурик потянулся. Мышцы перекатывались у него под шкурой, словно два осьминога, сцепившихся под тонким слоем пластика.
– Ты уверен, что он травоядный? – на всякий случай переспросил Мишкин.
– В рот не берет ничего, кроме травы и одуванчиков, – заверил его робот. – Хотя нет, еще они обожают репу.
– Он выглядит недоброжелательно.
– Природа способна создавать мириады масок.
Человек и робот подошли к животному поближе. Толстошкурик прижал уши. Его хвост напрягся и встал торчком, словно индикатор, указывающий на степень обеспокоенности своего хозяина. Толстошкурик выпустил самого зловещего вида когти – такими вилами только грешников в аду гонять – и зарычал. Это рычание заставило прогуливающиеся по соседству деревья поджать ветви, взять ноги (то есть, пардон, корни) в руки и отправиться на поиски местечка поспокойнее.
– Природа явно перестаралась, – сказал Мишкин. – Я бы поклялся, что эта зверюга собирается напасть на нас.
– Природа склонна к преувеличениям, – глубокомысленно изрек робот. – Такова ее природа.
Они находились в десяти ярдах от толстошкурика, который застыл на месте и блестяще изображал смертельно опасное животное, готовое превратиться в берсерка, наброситься на любого человека, подвернувшегося ему под лапу, и покалечить, а то и совсем загрызть неосторожного придурка, а возможно, за компанию еще и робота, и пару бродячих деревьев – просто так, чтобы успокоиться.
Мишкин остановился.
– Слушай, что-то здесь не так, – сказал он. – Мне кажется…
– Тебе слишком много кажется, – мрачно сказал робот. – Ради бога, человек, держи себя в руках. Я – СНОС-робот, меня специально учили выполнять эту работу, и я даю тебе слово, что эта несчастная корова в тигриной шкуре…
И тут толстошкурик ринулся в атаку. Только что он стоял неподвижно, словно изваяние, а в следующую секунду превратился в яростный клубок когтей и зубов, отливающих золотом в свете заходящего шафранно-желтого солнца Гармонии и его спутника – тусклого, загадочного красного карлика. Толстошкурик действовал максимально правдоподобно, точь-в-точь как голодный хищник, которого мало волнует, против кого он выступает, особенно если намеченная цель подходит ему по размеру и не снабжена равноценным набором клыков и когтей.
– Кыш, толстошкурик, кыш! – неубедительно воскликнул робот.
– Осторожно! – крикнул Мишкин.
– Аааагррх! – взревел толстошкурик.

6

– Том, с тобой все в порядке?
Мишкин сощурился.
– В порядке.
– Ты неважно выглядишь.
Мишкин хмыкнул. Замечание было довольно забавным.
– Что тебя насмешило?
– Ты. Я тебя даже не вижу – вот что забавно.
– Выпей вот это.
– Что это?
– Ничего. Просто выпей.
– Если выпить ничего, то и превратишься в ничто! – взревел Мишкин и с неимоверным усилием открыл глаза. Он не смог ничего рассмотреть. Он заставил себя увидеть окружающее. Ну и что дальше? Какое там было правило? А, вот! «Реальность достигается неограниченным перечислением объектов». Итак: кровать, стол, лампа дневного света, лампа накаливания, печка, сундук, книжный шкаф, пишущая машинка, окно, кафельная плитка, стакан, бутылка молока, кофейная чашечка, гитара, ведерко для льда, друг, мусорное ведро… ну, и так далее.
– Я достиг реальности, – с тихой гордостью произнес Мишкин. – Вот теперь со мной все будет в порядке.
– А что такое реальность?
– Одна из множества возможных иллюзий.
Мишкин разрыдался. Ему хотелось другой реальности, единственной и неповторимой. Все было ужасно, даже хуже, чем раньше. Теперь ничто…

«Этого не может быть», – подумал Мишкин. Но толстошкурик, сомнительное доказательство реальности самого Мишкина и чертовски убедительный вихрь зубов и когтей, стремительно наступал. Мишкин предпочел совершить рокировку. Он прыгнул в сторону, и зверюга проскочила мимо.
– Стреляй! – завопил Мишкин, глубоко проникнувшись духом происходящего.
– Мне не положено стрелять в травоядных животных, – возразил робот, однако голос его звучал как-то неуверенно.
Толстошкурик тем временем развернулся и снова пошел в атаку. С его клыков капала слюна. Мишкин метнулся вправо, потом влево. Толстошкурик следовал за ним как тень. Мощная пасть распахнулась. Мишкин зажмурился.
Он почувствовал, как лица коснулась волна жара, и услышал рычание, ворчание и звук падения тяжелого тела.
Он открыл глаза. Робот все-таки решился выстрелить, и животное рухнуло прямо к ногам Мишкина.
– Травоядное, значит… – с горечью протянул Мишкин.
– Тебе следовало бы знать, что существует такое явление, как поведенческая мимикрия. В таких случаях животное подражает поведению хищника, которого оно копирует, вплоть до поедания мяса, хотя для травоядных это отвратительно и не питательно.
– Ты что, действительно веришь в эту чушь?
– Нет, – признался робот. – Но я не понимаю, почему эта тварь не была занесена в мои файлы памяти. Ведь эту планету десять лет изучали, прежде чем устроить здесь склад запчастей. Исследователи просто не могли не заметить животное таких размеров. Можно безо всякого преувеличения утверждать, что Дарбис-4 изучен не хуже Земли.
– Погоди-погоди, – перебил его Мишкин. – Какую планету ты только что назвал?
– Дарбис-4, планета, для которой меня программировали.
– Это не Дарбис-4, – сказал Мишкин. Он чувствовал себя больным, заторможенным и обреченным. – Эта планета называется Гармония. Они прислали тебя не туда.

7

Вы устали от изобилия? Вас тошнит от согласия?
Тогда воспользуйтесь
СЛУЖБОЙ РАЗРЫВА СВЯЗИ!
Вам будет предоставлен широкий выбор пауз, обрывов, рассоединений и отключений.
Робот рассмеялся – довольно неискренне, надо заметить.
– Боюсь, ты слишком перепугался. Я бы поставил диагноз: временная нерегулярная истерия, хотя, видит бог, я не врач. Видимо, вследствие нервного перенапряжения…
Мишкин покачал головой.
– Да ты на себя посмотри. Ты несколько раз ошибся по поводу того, что здесь может представлять опасность, а что – нет. Очень крупно ошибся. Недопустимо крупно.
– Это очень странно, – сказал робот. – Я не могу вот так вот с ходу объяснить такое недоразумение.
– А я могу. Когда основывали этот склад, под погрузкой было несколько кораблей. И они просто перепутали. Ты предназначался для работы на Дарбисе-4, а тебя прислали на Гармонию.
– Я думаю, – заявил робот.
– Во-во, подумай, – сказал Мишкин.
– А я и думаю! – огрызнулся робот. – Мы, СНОС-роботы, известны присущей нам скоростью синаптических реакций.
– Молодец! – хмыкнул Мишкин. – И к какому выводу ты пришел?
– Взвесив все имеющиеся в моем распоряжении свидетельства, я решил, что твоя гипотеза наиболее обоснованна. Видимо, меня действительно прислали не на ту планету. И, конечно, это ставит нас перед достаточно существенной проблемой.
– И означает, что нам придется как следует пошевелить мозгами.
– Да, несомненно. Но позволь обратить твое внимание на тот факт, что в настоящий момент к нам приближается существо, характер и аппетиты которого мне неизвестны.
Мишкин рассеянно кивнул. События развивались слишком быстро, и он чувствовал, что нуждается в плане действий. Он подумал, что должен любой ценой спасти свою жизнь, даже если это будет стоить ему жизни.
Робот запрограммирован для Дарбиса-4. Мишкин запрограммирован для Земли. На Гармонии они оба напоминают двух слепцов в котельной. Наиболее разумным ходом для Мишкина будет возвращение на склад. Там он сможет связаться с Землей и подождать или замены поврежденного узла, или замены робота, а может, и того и другого, – после чего покинет Гармонию. Но на это потребуются месяцы, если не годы. А необходимая ему запчасть находится всего лишь в нескольких милях отсюда.
Нет, все-таки возвращение – наиболее безопасный вариант.
Но тут Мишкин подумал о конкистадорах, завоевавших Новый Свет, представил, как они прорубали себе путь через бескрайние джунгли, как на каждом шагу встречались с неведомым и подчиняли его себе. А чем он хуже? Неизвестность не менялась с тех самых пор, как финикийцы впервые провели свои корабли за Геркулесовы Столпы.
Если сейчас он повернет назад и признает, что уступает Писарро, Кортесу и прочей братии, то станет презирать сам себя.
Но с другой стороны, если он двинется дальше и проиграет, то уже не сможет осознать этот факт.
Мишкин решил, что на самом деле ему хочется добиться успеха, но при этом непременно остаться в живых.
В конце концов, это весьма любопытная задачка, одна из тех, над которой можно плодотворно поразмыслить некоторое время. Возможно, через несколько недель ему удастся отыскать правильный ответ и понять, как уберечься от бесчисленных…

– Существо приближается все быстрее, – подал голос робот.
– Ну и чего? Застрели его, и дело с концом.
– Возможно, оно безвредное.
– Ты стреляй, а о его безвредности подумаем позже.
– Стрельба не всегда является наилучшим выходом из опасной ситуации, – возразил робот.
– На Земле является.
– А на Дарбисе-4 – нет. Наиболее безопасная модель поведения – неподвижность.
– Вопрос в том, – сказал Мишкин, – на что больше похоже это место: на Землю или на Дарбис?
– Если бы мы знали, – отозвался робот, – мы бы располагали весьма ценной информацией.
Новая угроза воплотилась в оранжевом червяке двадцати футов в длину, сегменты которого украшала черная полоса. С одного конца червяка гроздью росли пять голов. Каждая голова была снабжена одним, зато большим многофасетчатым глазом и огромной беззубой слюнявой пастью.
– Любая зверюга такого размера опасна, – сказал Мишкин.
– Только не на Дарбисе, – возразил робот. – Там чем больше животное, тем оно дружелюбнее. А опасаться надо всяких мелких пронырливых ублюдков.
– Ну и что ты предлагаешь? – поинтересовался Мишкин.
– А черт его знает! – ответил робот.
Червяк тем временем оказался на расстоянии десяти футов от них. Пасти дружно распахнулись.
– Стреляй! – закричал Мишкин.
Робот вскинул бластеры и выстрелил в грудь червяку. Некоторые из голов чудища заморгали и приобрели раздраженный вид. Больше никаких заметных перемен не произошло. Робот снова поднял бластеры, но Мишкин приказал ему остановиться.
– Это не действует, – сказал он. – Что ты еще можешь предложить?
– Неподвижность.
– Ну уж нет! Я считаю, что нам следует удирать со всех ног.
– Уже поздно, – констатировал робот. – Замри!
Мишкин заставил себя застыть, и тут над ним нависли головы червя. Он изо всех сил зажмурился и оказался вынужден выслушать следующую беседу:
– Давай его съедим, а, Винс?
– Заткнись, Эдди. Мы только вчера вечером слопали целого ормитунга. Ты че, хочешь заработать несварение желудка?
– А я не наелся.
– И я тоже.
– И мы.
Мишкин открыл глаза и увидел, что это переговариваются между собой пять голов червяка. Голова по имени Винс располагалась посередине и была заметно крупнее остальных.
– Парни, меня уже тошнит от вас и от вашей прожорливости! – сказал Винс. – Я несколько месяцев гробился с этой гимнастикой, чтобы привести наше тело в приличный вид, а вы опять рветесь набить пузо. Уймитесь!
– Мы можем есть все, что захотим и где захотим! – заныла одна из голов. – Наш папенька, упокой господи его душу, говорил, что это наше общее тело и мы можем пользоваться им на равных правах.
– Папенька также велел мне присматривать за вами, уроды поганые, потому что у вас ума не хватит даже на то, чтобы влезть на дерево! И кроме того, папенька никогда не ел незнакомцев.
– А ведь правда. – Одна из голов повернулась к Мишкину. – Меня зовут Эдди.
– А меня – Луччо, – повернулась вторая.
– А я – Джо.
– Я – Чико. А это Винс. Ладно, Винс, теперь мы его съедим, потому что четверо из нас голодны. И еще нам надоело, что ты вечно командуешь только потому, что ты старше. Теперь мы будем делать то, что сами захотим, а если тебе это не понравится, ты можешь пойти и повеситься. Ясно, Винс?
– Заткнитесь! – взревел Винс. – Если кто-нибудь из вас сожрет здесь что-нибудь, он будет иметь дело со мной!
– А как же мы? – захныкал Чико. – Папенька говорил…
– Все, что ем я, идет нам всем, – отрезал Винс.
– Но мы не можем почувствовать вкус пищи, пока не съедим что-нибудь сами, – сказал Эдди.
– Не нуди, – огрызнулся Винс. – Я буду чувствовать вкус за всех.
Мишкин решил, что стоит рискнуть и подать голос.
– Прошу прощения, Винс…
– Для вас – мистер Пальотелли! – оборвал его Винс.
– Я только хотел привлечь ваше внимание к тому факту, что я являюсь формой разумной жизни, а там, откуда я прибыл, разумные существа не едят друг друга, разве что в чрезвычайных обстоятельствах.
– Вы что, будете меня манерам учить? – возмутился Винс. – Да кто вы такой, чтобы делать мне замечания? Между прочим, вы напали первым.
– Да, но я тогда еще не знал, что вы разумны.
– Вы что, собрались тут валять дурака? Я – разумный? Да я даже школу не окончил! После смерти папеньки мне пришлось работать по двенадцать часов в день продавцом в магазине, чтобы прокормить малышню. Но у меня по крайней мере хватает ума понять, что умом я не блещу.
– А мне кажется, что вы разговариваете весьма разумно, – попытался подлизаться к собеседнику Мишкин.
– Ну, естественно, мне присуща природная проницательность. Возможно, я ничуть не глупее всех прочих червяков-эмигрантов, которые не сумели получить образование. Но вот те, кто сумел…
– Польза формального образования зачастую переоценивается, – позволил себе заметить Мишкин.
– Не знаю, не знаю, – проворчал Винс. – Но как без него пробить себе дорогу в жизни?
– Да, это действительно трудновато, – признал Мишкин.
– Вы, может, будете смеяться, но чего бы мне действительно хотелось, так это научиться играть на скрипке. Смешно, да?
– Вовсе нет, – возразил Мишкин.
– Вы можете себе представить меня, большого глупого Винса Пальотелли, играющего первую скрипку в «Аиде»?
– А почему бы нет? – сказал Мишкин. – Вы вполне можете обладать талантом.
– Когда-то я мечтал об этом, – признался Винс. – Потом жизнь стала полна ответственностью, и я сменил прозрачную вуаль мечты на грубую серую одежду… э-э…
– Заботы о хлебе насущном? – предположил Мишкин.
– Долга? – спросил Чико.
– Ответственности? – подсказал робот.
– Нет, это все не то, – отмахнулся Винс. – Необразованный дурень вроде меня не должен связываться с параллельными построениями.
– Возможно, вам стоит изменить ключевое слово, – предложил робот. – Что-нибудь вроде: «Сменил вуаль поэзии на грубые мирские одежды».
Винс сердито взглянул на робота, потом поинтересовался у Мишкина:
– Это что за умник?
– Это СНОС-робот, – объяснил Мишкин. – Только его прислали не на ту планету.
– Ну так скажи ему, чтобы он следил за своим языком. Я не позволю, чтобы какой-то дурацкий робот разговаривал со мной подобным образом.
– Прошу прощения, сэр, – быстро сказал робот.
– Ладно, замяли. Полагаю, я не стану вас есть. Но на вашем месте я бы был начеку. Не все тут такие мягкосердечные и доверчивые, как я. Другие жители этого леса сожрут тебя, как только на тебя посмотрят. Или, скорее, сначала сожрут, а потом посмотрят, потому что чего на тебя смотреть?
– А чего нам следует опасаться особенно? – спросил Мишкин.
– Особенно? Да всего, – откликнулся Винс.

8

Мишкин и робот поблагодарили доброго червяка, вежливо кивнули его невоспитанным братьям и двинулись через лес – похоже, другого пути просто не было. Сначала путешественники шли медленно, потом прибавили шагу. Они по-прежнему чувствовали, что смертельная опасность дышит им в затылок и хрипло кашляет за спиной. Робот сказал об этом вслух, но Мишкин не обратил внимания на его слова.
Они прошли мимо группы огромных растений. Янтарные глаза деревьев из-под полуприкрытых зеленых век исподтишка следили за путниками.
– Ну и странная же парочка, – заметил большой вяз.
– Я полагаю, это оптические иллюзии, – сказал дуб. – Особенно вон та металлическая штука.
– Ох, бедная моя головушка! – заныла плакучая ива. – Ну и ночка выдалась! Вы только послушайте…

Мишкин и робот все больше углублялись в омуты тьмы, где среди слабых испарений еще жили былые остатки великолепия древесного мира, смутные, подобные призракам воспоминания прошлого. В священных лучах неясного сияния, сползавшего по ветвям плачущих деревьев, сквозил дух умирания.
– Ну и мрачное же местечко! – сказал Мишкин.
– Меня подобная чепуха не волнует, – заявил робот. – Мы, роботы, склонны к отсутствию эмоциональности. Однако в нас встроена способность к сопереживанию, следовательно, мы можем разделять чувства другого, а это то же самое, как чувствовать самому…
– Тсс! – шикнул Мишкин.
– А потому я склонен согласиться с тобой. Здесь очень мрачное место. Как раз подходит для привидений.
Робот был существом добросердечным, а вовсе не такой бездушной железякой, как можно было предположить, исходя из его внешности. Много лет спустя, когда он уже стал красным от ржавчины, а конечности его покрылись трещинами из-за усталости металла, он рассказывал о Мишкине другим, молодым роботам:
– Он был человеком тихим, спокойным, на первый взгляд даже немного глуповатым. Однако в нем существовала некая прямота и способность мириться с обстоятельствами – очень приятные качества. Одним словом, это был настоящий человек. Подобных нам уже не встретить.
– Да, дедушка, конечно, – соглашались роботята, а отойдя, хихикали себе под нос. Молодые роботы были блестящими, подвижными, остроумными и считали себя первыми по-настоящему современными роботами. Им и в голову не приходило, что были роботы и до них и будут после них. А если бы им сказали, что наступит день, когда их отправят на склад вместе с другим ненужным хламом и устаревшими товарами, они бы померли со смеху. Так уж мыслят молодые роботы, и ни одному программисту не под силу это изменить.
Но пока что все это оставалось делом отдаленного будущего. А тем временем робот и Мишкин вместе шли через лес. Оба они были напичканы множеством знаний, но здесь все их знания никуда не годились. Возможно, именно тогда Мишкин пришел к своей великой догадке – что знания никогда не удается применить для своей пользы. Всегда оказывается, что вам нужны какие-то другие знания, и умный человек строит свою жизнь на знании того, что его знания бесполезны.
Мишкина беспокоили мысли об опасности. Он хотел, столкнувшись с опасностью, поступать правильно. Но он не знал, какие действия будут здесь уместными, и это его сильно беспокоило. Сильнее смерти Мишкин боялся показаться смешным.
– Слушай, – сказал он роботу, – нам надо пошевелить мозгами. Мы в любое мгновение можем встретиться с опасностью, а до сих пор не решили, как следует с ней управляться.
– У тебя есть какие-нибудь предложения? – поинтересовался робот.
– Мы можем бросить монетку.
– Это – явственное проявление фатализма, – назидательно изрек робот, – прямо противоречащее научному подходу к жизни, который мы с тобой представляем. Поставить себя в зависимость от воли случая – и это после того, как мы уже проделали такой путь? Нет, это немыслимо.
– Мне и самому не очень нравится, – признал Мишкин, – но мне кажется, ты не станешь возражать, что отсутствие плана действий может очень плохо закончиться.
– Возможно. Однако стоит попробовать принимать решение в каждом конкретном случае, исходя из обстоятельств, – предположил робот.
– А у нас будет на это время? – спросил Мишкин.
– Сейчас узнаем.
Мишкин посмотрел вперед и увидел нечто плоское, тонкое и широкое – простыня, да и только. Эта самая мышино-серая простыня парила в трех футах над землей и направлялась прямехонько к ним – похоже, подобное поведение становилось традицией местных жителей.
– Как, по-твоему, что нам следует делать? – спросил Мишкин.
– Чтоб я лопнул, если знаю, – ответил робот. – Я собирался спросить об этом тебя.
– Похоже, удрать от этой штуки мы не сумеем.
– А мне кажется, что неподвижность нам тут тоже не поможет, – сказал робот.
– Может, ее подстрелить?
– Почему-то на этой планете бластеры работают не очень хорошо. А что, если мы только разозлим ее?
– А что, если мы просто пойдем себе дальше и будем думать о своих делах? – предложил Мишкин. – Может, эта штука не обратит на нас внимания?
– Блажен, кто верует, – сказал робот.
– У тебя есть другие предложения?
– Увы, нет.
– Тогда пошли дальше.

9

Мишкин и робот по лесу гуляли в веселом месяце мае, пару глазок кровавых они повстречали в веселом месяце мае.
И ничего смешного в этом нет, особенно когда такие глазки смотрят на вас сверху.
– По порядку рассчитайся! – сказал как-то Мишкину его папа. Том встал и рассчитался по порядку, но оказалось, что порядок состоит из него одного. Толку от этого было мало, и потому Мишкин никогда больше не рассчитывался по порядку.
Давайте теперь посмотрим на события с точки зрения чудовища, к которому приближался Мишкин. Надежные источники утверждают, что никакое чудовище не осознает своей чудовищности. Наше чудовище испытывало беспокойство. В такой ситуации кто угодно забеспокоился бы, кроме тех, конечно, кто в доску пьян или очень крут. Поэтому на случай странных встреч запомните: чудовищу тоже не по себе. А потому, если вам удастся убедить чудовище, что вы (с его точки зрения – сущий монстр) тоже беспокоитесь, считайте, что полдела сделано. Разделенная тревога – первый шаг к взаимопониманию.
Мишкин ойкнул.
– Что случилось? – спросил робот.
– Я споткнулся.
– Так ты никогда отсюда не выберешься.
– Ну и что мне теперь делать?
– Лучше всего – продолжать делать вид, что мы просто гуляем.
Сверху падали солнечные лучи. Лес переливался множеством оттенков. Мишкин был сложным человеческим существом со своим прошлым, сексуальной жизнью и разнообразными невротическими комплексами. Робот был сложным подобием человека, и в данной ситуации тоже мог считаться человеком. Приближавшееся к ним существо представляло собой полную загадку, но, предположительно, и ему была присуща определенная сложность. Так что все присутствующие являлись натурами сложными.
Когда Мишкин подходил к чудовищу, в голове у него мелькало множество фантазий, но ни одна из них не заслуживала того, чтобы ее записали.
У чудовища тоже было достаточно своих фантазий.
Что касается робота, то он никогда не позволял себе фантазировать. Он был старомодным, прямолинейным роботом, наделенным этикой протестантского типа, и потому никогда не валял дурака.
На зеленых губах, капризно сложенных бантиком, дрожали капли кристально чистой воды. На самом деле это были вовсе не капли, а шарики, сделанные на отвратительной фабрике в Йонкере. Такими дети украшают деревья.
Чудовище приблизилось. Оно вежливо кивнуло Мишкину, а робот вежливо кивнул чудовищу, и они разошлись.
Чудовище посмотрело вслед незнакомцам.
– Что это за чертовщина такая была? – спросило оно.
– А черт его знает, – ответило дерево-шагомер. Дерево возвращалось с севера в надежде прибить кого-нибудь при замене ствола.
– Похоже, эта тактика сработала, – сказал Мишкин.
– На Дарбисе-4 обычно так и получается, – заметил робот.
– Полагаешь, что это годится и для Гармонии?
– А почему бы и нет? В конце концов, если поведение оказалось правильным в одном случае, оно вполне может оказаться правильным бесконечное число раз. Если быть точным, это число равняется n минус один, что можно считать достаточно большой величиной. Оно содержит одну возможность ошибки на бесконечное количество правильных действий.
– И как часто будет выпадать эта самая одна возможность? – поинтересовался Мишкин.
– Чертовски часто, – признал робот. – Вопреки теории вероятностей, но зато в полном соответствии с законом подлости.
– Ну, тогда твоя формула может оказаться неверной, – сказал Мишкин.
– Ни в коем случае! – возмутился робот. – Эта теория верна, хоть она и не всегда срабатывает на практике.
– Неплохо бы это выяснить, – сказал Мишкин.
– Конечно. Ориентироваться в ситуации – всегда полезно. Так или иначе, но сейчас нам представится случай проверить эту теорию. К нам приближается еще одно чудовище.

10

Никто из жителей этого леса не умел находить утешение в философии. Раэмит, например, погряз в тумане отвращения к себе. Раэмит знал, что он до крайности одинок. Частично это было вызвано тем, что он являлся единственным представителем своего вида, а это усиливало чувство одиночества. Но раэмит также знал, что индивидуум всегда сам виноват в своем одиночестве и любые обстоятельства, не важно, насколько непреодолимые, служат лишь нейтральной почвой, на которой произрастают внутренние комплексы данного индивидуума. Эта мысль была угнетающей и вгоняла раэмита в смущение. Ему казалось, что он несколько не в себе, словно марихуаны накурился, и что он – единственный раэмит на всей Гармонии (что, собственно, было правдой).
– А это еще что за фигня? – спросил раэмит у себя. Он мрачно и пристально посмотрел на два странных существа, потом сказал: – Галлюцинации, что ж еще. Вот что бывает с тонко чувствующими натурами вроде меня!
Тем временем два странных существа или две галлюцинации продолжали идти своей дорогой. Раэмит быстро припомнил свою жизнь.
– Мир – дерьмо! – сделал он свой вывод. – Простой раэмит вкалывает всю жизнь, и что в результате? Он вляпывается в неприятности с копами, его бросает подружка, потом от него уходит жена, потом он начинает страдать галлюцинациями. Если мне уже сейчас мерещатся инопланетяне, то что же будет дальше?

11

– Лично я собираюсь дать обет! – сказала герцогиня Мельба.
– Да бога ради! – воскликнул герцог Мельба. – Давай что хочешь и кому хочешь на здоровье, только перестань болтать об этом.
– Я в тебя больше не верю, – сказала герцогиня Мельба.
В то же мгновение герцог Мельба исчез, словно бесплотный призрак, каковым он и являлся. И, насколько это зависит от меня, таковым он останется и впредь.
Мишкин припомнил один случай, который произошел с ним в детстве, когда он жил на ранчо неподалеку от Эбилена. Но он не стал развивать эту мысль, так как не видел, чем это может им помочь в нынешних обстоятельствах.
– Интересно, почему некоторым может быть смертельно скучно, даже когда они находятся в смертельной опасности? – задумчиво спросил робот.
– Интересно, почему некоторым роботам лезет в голову всякая чушь? – ответил Мишкин вопросом на вопрос.
Лес умер. Наверное, это было проявление растительного аналога чумы – что еще могло произвести такое опустошение в окрестностях? Ну, ничего не поделаешь, придется нам обойтись без леса.

12

Мишкин шел по большой автостоянке. Автостоянка была выкрашена в зеленую и желтую полоски. Счетчики на стоянке были розовато-лиловыми, а измятые старые газеты – алыми и бронзовыми. В общем, стоянка была что надо.
– Совсем как автостоянка, – заметил Мишкин.
– Она действительно похожа на стоянку, не правда ли? – отозвался герцог Мельба, подкручивая кончики своих длинных светлых усов. – Вы мне напомнили одну историю. Чертовски любопытную историю. Один мой друг гостил у своего приятеля в Суррее. Точнее говоря, в Котсволде. Он удалился на ночь в комнату, о которой поговаривали, что там появляется привидение. Мой друг счел эти слухи довольно пикантными, но сам, конечно же, в это не поверил. Да и никто не поверил бы. Ну, в те времена. Мой друг поставил на тумбочку свечу – видите ли, в доме не было электричества. То есть в принципе оно было, но буря оборвала провода. Друг преспокойно укладывался, и тут…
– Простите, – перебил его Мишкин. – Кто вы такой?
– Я – герцог Мельба, – представился герцог Мельба. – Но вы можете звать меня просто Кларенс. Я не держусь за такую чепуху, как титулы. А ваше имя я, простите, не уловил…
– Ловить было нечего, оно не летает, – сказал Мишкин.
– Мне это нравится! Вы оригинал?
– Временами, – признался Мишкин.
– Замечательно!
– Меня зовут Мишкин, – назвал себя Мишкин. – Простите, а вам где-нибудь тут поблизости не попадался робот?
– Увы, нет.
– Странно. Он просто исчез.
– Ничего странного, – сказал герцог Мельба. – Не далее как минуту назад моя жена заявила, что не верит в меня, и вот я просто исчез. Странно, не так ли?
– Очень странно, – согласился Мишкин. – Но, видимо, все же бывает.
– Вполне с вами согласен, – поддержал Кларенс. – В конце концов, случилось же это со мной. Надо сказать, при исчезновении испытываешь очень занятные ощущения.
– А на что это похоже?
– Знаете, трудно объяснить на пальцах. Это нечто нереальное, иллюзорное, если вы понимаете, о чем я говорю.
– А вы точно уверены, что не видели моего робота?
– Совершенно уверен. Полагаю, вы были к нему привязаны?
– Мы много пережили вместе.
– О, братья по оружию! – сказал герцог и понимающе кивнул. Его усы снова обвисли. – Что может быть лучше братьев по оружию! Или самого оружия. Вот, помню, однажды при Ипре…
– Прошу прощения, – снова перебил его Мишкин. – Не знаю, откуда вы взялись, но считаю своим долгом предупредить, что вы исчезли, или были исчезнуты, в довольно опасное место.
– Это очень любезно с вашей стороны – предупредить меня, – сказал герцог. – Однако на самом деле мне не грозит ни малейшая опасность. Опасность – это элемент вашего фильма, тогда как я – всего лишь незначительный эпизод и даже не из этой ленты. Как сказал поэт, проекция над нами посмеялась. Я скорее могу считаться причудливым анахронизмом, друг мой. А теперь, как я и говорил…
Герцог Мельба умолк на полуслове. По лицу его скользнула тень недовольства. Ему не понравилось данное самому себе описание. Пока что из описания можно было понять лишь то, что герцог носит длинные светлые усы, несколько невнятно разговаривает по-английски и выглядит немного глуповатым. Это показалось герцогу недостаточным, и он решил исправить ситуацию.
Герцог Мельба слыл незаурядной личностью и производил на окружающих незабываемое впечатление. Глаза у него были льдисто-голубые. Он походил на Шона О’Коннери, но красивее, крупнее и гораздо сдержаннее. Руки у герцога были изящные, хорошей формы, с длинными пальцами. В уголках глаз заметны морщинки. Но эти морщинки, как и седина, посеребрившая виски, не уменьшали его привлекательности. Напротив, они придавали герцогу вид уверенного в себе и много повидавшего человека. Представительницы противоположного пола (так же, как и многие мужчины, причем не только геи) считали герцога весьма привлекательным. Короче говоря, герцог был человеком, которому вы могли бы доверить рекламировать ваше лучшее виски, вашу новейшую коллекцию одежды или ваш самый дорогой автомобиль.
Герцог обдумал это описание, и оно ему понравилось. Но некоторые детали были упущены. Герцог придал себе легкий намек на хромоту – просто потому, что хромота всегда казалась ему чем-то загадочным и привлекательным.
Теперь герцог Мельба был вполне доволен. Его раздражал лишь тот факт, что собственная жена заставила его исчезнуть. Так же и импотентом стать можно на нервной почве!
– А знаете, – обратился он к Мишкину, – у меня есть жена. Герцогиня Мельба – может, слыхали?
– Неужели? Это замечательно, – вежливо отозвался Мишкин.
– По-своему – да, конечно. Но дело в том, что я в нее не верю.
И герцог улыбнулся собственным мыслям. Улыбка была чертовски обаятельной. Потом герцог нахмурился, но все же сохранил обаятельный вид – для жены, которая неожиданно возникла перед ним.
Герцогиня Мельба быстренько присмотрелась к герцогу и тут же изменила свою внешность. Ее седые волосы приобрели цвет лесного ореха с легкой рыжинкой. Герцогиня стала высокой, стройной, с упругой грудью и восхитительным задом. Она сделала себе тонкие запястья, тоненькую синюю жилку, пульсирующую на виске, красивую родинку в форме звездочки на левой щеке, просто фантастические ноги, наряд от Кардена, сумочку от «Гермеса», туфли от «Рибофлавина», дразнящую улыбку, изящно очерченные губы, не нуждающиеся в помаде, поскольку они от природы были ярко-алыми (семейная черта), золотую зажигалку «Данхилл» и ямочки на щеках. Под конец герцогиня сменила ореховые волосы на иссиня-черные, а скромное обручальное кольцо – на сапфировый перстень.
Герцог и герцогиня посмотрели друг на друга и решили, что выглядят великолепно. Герцог взял жену под руку, и они удалились в никуда, откуда недавно заставили друг друга исчезнуть.
– Всего хорошего! – крикнул им вслед Мишкин. Он осмотрел стоянку, но своего автомобиля не увидел. Ну что за день такой выдался?
Наконец к Мишкину подошел смотритель стоянки – невысокий толстяк в зеленом джемпере. Над нагрудным карманом у него была вышита надпись «Амритсарская школа звезд». Смотритель сказал:
– Ваш талон, сэр. Без талона машина не возвращается.
– Где-то он у меня был, – пробормотал Мишкин и достал из поперечного кармана поясной сумки клочок красного картона.
– Не отдавай ему талон!!! – возопил чей-то голос.
– А ты кто такой? – спросил Мишкин.
– Я – твой СНОС-робот. Сейчас я замаскирован под «Ровер-ТС-2000» 1968 года выпуска. Ты находишься под воздействием галлюциногена. Не отдавай талон смотрителю!
– Давайте сюда талон, – потребовал смотритель.
– Потише, приятель! – сказал Мишкин.
– Нет, погромче! – рявкнул смотритель и протянул руку.
Мишкину показалось, что пальцы смотрителя превращаются в пасть. Мишкин попятился. Смотритель очень медленно двинулся к нему. Теперь он превратился в огромную змею с крыльями и раздвоенным хвостом. Мишкин без труда увернулся от него.
Мишкин снова оказался в лесу. (Опять этот чертов лес!) Робот стоял рядом. А еще к Мишкину очень медленно приближался большой крылатый змей.

13

Пасть змея источала фантазии. Каждый его выдох был иллюзией. Его глаза гипнотизировали, а взмахи крыльев создавали заклинания. Даже размер и форма самого змея были творением иллюзии, поскольку он мог становиться то огромным, то крохотным, едва заметным. Но когда змей сделался размером с муху, Мишкин поймал его на лету и посадил во флакон из-под аспирина.
– И что ты собираешься с ним делать? – поинтересовался робот.
– Буду держать его у себя, – ответил Мишкин, – пока для меня не придет пора жить иллюзиями.
– А чем тебе не подходит нынешний момент? – спросил робот.
– Сейчас я молод, – ответил Мишкин. – Сейчас я должен жить приключениями, активно действовать и отвечать за последствия своих действий. А позже, много позже, когда жар моей души померкнет, а воспоминания утратят яркость, я освобожу это существо. И мы вместе с крылатым змеем уйдем в последнюю иллюзию, имя которой – смерть. Но это время еще не настало.
– Хорошо сказано, – признал робот. Но про себя задался вопросом, кто же это говорил устами Мишкина.
Итак, они продолжали идти по лесу. Флакон из-под аспирина становился то тяжелее, то легче, свидетельствуя о том, что существо, сидящее внутри, наделено определенной силой. Но этого было недостаточно, чтобы заставить Мишкина отказаться от выполнения ожидающего его дела. Он еще не знал, в чем оно будет заключаться, но понимал, что не в пустом флаконе.

14

Мишкин и робот подошли к глубокому ущелью. Через ущелье была перекинута доска. Глубоко-глубоко внизу змеилась тоненькая нить реки.
Ущелье выглядело великолепным и притягательным, что неудивительно. Гораздо более удивительной была перекинутая через него доска. Посередине доски стоял стол, вокруг расположились четыре стула, а на них сидели четверо мужчин. Они играли в карты. Рядом с каждым стояла полная пепельница. Из ниоткуда свисала лампа и освещала лица сидящих.
Мишкин подошел поближе и прислушался.
– Ставлю доллар.
– Принял.
– Записал.
– Повышаю.
– Еще доллар.
Игроки оставались сосредоточенными, но явно уже устали. Лица их были одутловатыми и бледными, а закатанные рукава – грязными. Они пили пиво из бутылок с отбитыми горлышками и ели сандвичи.
Мишкин подошел поближе и произнес:
– Простите…
Игроки подняли головы. Один из них спросил:
– В чем дело, приятель?
– Мне нужно здесь пройти, – сказал Мишкин.
Игроки посмотрели на него как на ненормального.
– Ну так обойди стол, – посоветовал кто-то.
– Я не могу, – сказал Мишкин.
– Почему? Ты что, калека?
– Нет-нет, что вы! Но если я попытаюсь обойти стол, то упаду в пропасть. Понимаете, стулья стоят на самом краю доски. Точнее говоря, там остается пара дюймов, однако у меня недостаточно хорошее равновесие, чтобы рискнуть пройти по самому краю.
Игроки изумленно уставились на Мишкина.
– Фил, ты когда-нибудь слыхал что-нибудь подобное?
Фил покачал головой.
– Мне доводилось слышать много всякого бреда, Джек, но это уже переходит все границы. Эдди, а ты как думаешь?
– Должно быть, парень пьян. А, Джордж?
– Трудно сказать. А ты что думаешь, Берт?
– Я как раз собирался спросить у Джека, что думает он. – Берт посмотрел на Мишкина и недружелюбно сказал: – Слышь, приятель, мы с друзьями сидим в 2212-м номере «Шератон-Хилтона» и играем в покер. Тут вваливаешься ты и начинаешь нести, что, дескать, грохнешься в пропасть, если обойдешь вокруг стола. Конечно, сперва стоило бы выяснить, какого черта ты вообще делаешь в нашей комнате, ну да ладно. Раз уж ты сюда попал, то имей в виду: ты можешь ходить вокруг нас хоть до второго пришествия и все равно никуда не свалишься, потому что находишься в гостинице, а не в каком-то там ущелье.
– Боюсь, вы заблуждаетесь, – возразил Мишкин. – Так уж получилось, что вы находитесь не в номере отеля «Шератон-Хилтон».
Джордж – а может, Фил, – спросил:
– А где же мы тогда находимся?
– Вы сидите за столом. Стол стоит на доске, переброшенной через ущелье. А ущелье находится на планете, именуемой Гармония.
– Да ты рехнулся, парень, – сказал Фил, а может, Джордж. – Мы, конечно, слегка выпили, но не настолько, чтобы не помнить, что находимся в гостинице.
– Не знаю, как это могло случиться, – возразил Мишкин, – но вы находитесь не там, где думаете.
– Значит, мы сидим на доске над ущельем, так, что ли? – хмыкнул Фил.
– Именно.
– А почему тогда нам кажется, что мы сидим в 2212-м номере «Шератон-Хилтона»?
– Не знаю, – честно признался Мишкин. – Похоже, произошло что-то странное.
– Конечно, произошло, – сказал Берт. – У тебя в голове и произошло. Ты чокнулся.
– Если кто-то здесь и чокнутый, то уж точно не я, – отпарировал Мишкин.
Игроки рассмеялись.
– Чтобы узнать, кто тут нормальный, надо свериться с общественным мнением, – заявил Джордж. – Мы утверждаем, что сидим в гостинице. Нас четверо, а ты один. Значит, большинством голосов чокнутым объявляешься ты.
– Этот чертов город просто кишит психами! – возмущенно сказал Фил. – Дошло уже до того, что они вламываются к тебе в номер и начинают доказывать, что ты сидишь на досточке над пропастью.
– Ну, так вы позволите мне пройти? – спросил Мишкин.
– Пожалуй, да. А куда ты идешь?
– На ту сторону ущелья.
– Если ты нас обойдешь, то попадешь в другой конец комнаты, только и всего, – сказал Фил.
– А я так не думаю, – вежливо возразил Мишкин. – Хотя я и стараюсь терпимо относиться к вашему мнению, в данном случае я уверен, что оно основано на ложных предпосылках. Позвольте мне пройти, и вы сами во всем убедитесь.
Фил зевнул и встал.
– Я все равно собирался в сортир, так что можешь пройти через мое место. Но давай договоримся: когда ты дойдешь до конца комнаты и упрешься лбом в стену, то ты, как хороший мальчик, развернешься и уберешься отсюда ко всем чертям – идет?
– Если это действительно комната, я обещаю сразу же уйти.
Фил встал, отошел на два шага от стола и ухнул в пропасть. Из глубины донесся лишь его крик, который эхом отразился от стен ущелья.
– Эти чертовы полицейские сирены действуют мне на нервы, – сказал Джордж.
Мишкин прошел мимо стола, придерживаясь за его край, и вышел на другую сторону ущелья. Робот проследовал за ним. Когда они оказались на безопасном расстоянии от пропасти, Мишкин крикнул:
– Вот видите? Это действительно ущелье!
– Какого черта Фил застрял в сортире? – спросил Джордж. – Он там уже полчаса сидит.
– Эй! – сказал Берт. – А куда делся тот псих?
Игроки огляделись.
– Ушел, – ответил Джордж. – Может, заскочил в туалет.
– Нет, – возразил Берт. – За туалетом я следил.
– Может, в окно выпрыгнул?
– Это окно хрен откроешь.
– Чертовщина какая-то, – сказал Джордж. – Прямо как в книжке… Эй, Фил, скоро ты там?!
– Да он вечно в сортир как засядет… – заметил Берт. – А как насчет рюмочки джину?
– Неплохо бы, – отозвался Джек и перетасовал карты.
Мишкин понаблюдал за ними некоторое время, потом двинулся дальше.

15

– Как, по-твоему, что это было? – спросил Мишкин у робота.
– Я как раз обрабатываю информацию, – ответил робот. Он несколько минут помолчал, потом изрек: – Это был какой-то трюк с зеркалами.
– Не похоже что-то.
– Все гипотезы, касающиеся данных событий, малоправдоподобны, – сухо сказал робот. – Ты предпочел бы, чтобы я сказал, что мы встретились с этими игроками в покер в разрыве пространственно-временного континуума, в котором пересеклись два плана реальности?
– Пожалуй, предпочел бы, – сказал Мишкин.
– Простофиля! Ну что, двигаемся дальше?
– Двигаемся. Надеюсь, машина на ходу.
– Еще бы! – возмутился робот. – Я битых три часа копался в моторе.
Их автомобиль – белый «Ситроен» с грибовидными шинами и гидравлической системой заднего фонаря – стоял посреди небольшой поляны. Мишкин сел в машину и включил двигатель. Робот растянулся на заднем сиденье.
– Что ты делаешь? – поинтересовался Мишкин.
– Я, пожалуй, немного вздремну.
– Но роботы никогда не спят.
– Прошу прощения. Я имел в виду, что мне нужно ненадолго погрузиться в псевдосон.
– А, ясно, – отозвался Мишкин, переключил передачу, и автомобиль тронулся.

16

Вот уже несколько часов Мишкин ехал по прекрасному цветущему лугу. Наконец он оказался на узкой проселочной дороге. По обеим сторонам дороги росли старые раскидистые ивы. Впереди возвышался замок. Мишкин потряс робота и вывел его из псевдосна.
– Любопытно, – сказал робот. – А ты обратил внимание на надпись?
К молодой канадской ели была прицеплена вывеска с надписью: «Воображаемый Замок».
– И что это должно означать? – спросил Мишкин.
– Это значит, что у кого-то хватило порядочности сообщить правду, чтобы избавить путешественников от конфуза. Воображаемый замок – это тот замок, который не имеет своего двойника в реальности.
– А давай зайдем и посмотрим, что там, – предложил Мишкин.
– Но я же тебе объяснил. Этого замка не существует. Там в прямом смысле слова не на что смотреть.
– А я все равно хочу посмотреть! – настаивал на своем Мишкин.
– Ты же уже прочитал вывеску.
– Это может оказаться ложью или шуткой.
– Если ты не веришь такому недвусмысленному сообщению, чему ты вообще тогда веришь? – сказал робот. – Надеюсь, ты заметил, что вывеска прекрасно сделана и написана просто и ясно, безо всяких выкрутасов. В правом углу стоит печать Департамента общественных работ. Это серьезная организация, с безупречной репутацией. Их девиз – «Не прикасайся ко мне!» Совершенно ясно, что они отнесли этот замок к разряду общественных услуг и позаботились, чтобы прохожие не входили внутрь замка, приняв его за настоящий. Или ты считаешь Департамент общественных работ недостаточно надежной организацией?
– Нет, почему же. Это вполне компетентное учреждение, – сказал Мишкин. – Но ведь печать может быть фальшивой.
– Типичный образец параноидального мышления, – пробурчал робот. – Сперва ты, вопреки здравому смыслу, объявляешь вывеску шуткой или ложью (что в данном случае одно и то же). Потом, выяснив источник этой «шутки», ты начинаешь думать, что она может оказаться подделкой. Ты полагаешь, мне удастся доказать тебе подлинность и искренность изготовителей вывески? Мне кажется, что ты, вопреки принципу «бритвы Оккама», будешь продолжать утверждать, что изготовители либо воображаемы, либо нечестны, а замок вполне реален.
– Просто это довольно необычно – погулять по замку, который считают воображаемым, – сказал Мишкин.
– Не вижу ничего необычного, – возразил робот. – Во время последней проверки действия статута о соответствии рекламы действительности десять богов, четыре крупные религии и тысяча восемьсот двенадцать культов были признаны воображаемыми согласно закону.

17

Сопровождаемые ризничим, веселым белобородым старичком на деревянной ноге, Мишкин и робот осмотрели Воображаемый Замок. Они прошли по душным коридорам и коридорам, по которым гуляли сквозняки, мимо потускневших доспехов и выцветших, измятых гобеленов, на которых в довольно двусмысленных позах были изображены девственницы и единороги. Они осмотрели подземную темницу, где воображаемые пленники делали вид, что страдают от поддельных дыб, эрзац-щипцов и фальшивых тисков, управляемых сутулыми палачами, чьи банальные очки в роговой оправе лишали их малейшего правдоподобия. (Пастеризованная кровь, правда, была настоящей, но все равно выглядела неубедительно.) Они прошли через арсенал, где курносые девицы печатали в трех экземплярах запросы на последние модели мечей Святого Грааля и топоров Большого Варвара.
Они прогулялись по крепостной стене и увидели чаны с ненасыщенным раствором масла «Смит и Вессон», которое годится как для низкотемпературной смазки, так и для высокотемпературного кипения. Они заглянули в часовню, где рыжий священник (по виду – сущий мальчишка) шутил на санскрите с паствой, состоявшей из десяти перуанцев, шахтеров с оловянного рудника, а Иуда, распятый по ложному обвинению церковников, непонимающе смотрел вниз с символистского креста, сделанного из редких пород деревьев, выбранных за возвышенную чувствительность их текстуры.
Под конец они пришли в большой банкетный зал. Посреди зала располагался стол, ломившийся от пареных цыплят, кружек с Лимонадным Джо, пирожков с котятами, устриц на половинках раковин и двухдюймовых ломтиков ростбифа, пригоревшего снаружи и сырого изнутри. Там стояли блюда с мягким сливочным мороженым и подносы с пиццей, по-неаполитански и по-сицилийски, с превосходным сыром, колбасой, анчоусами, грибами и каперсами. Там были герои в собственном соку и неудачники, запеченные в фольге, были сложные, многослойные бутерброды с ветчиной, вареным языком, солониной, отбивной из печенки, сливочным сыром, луком, салатом из шинкованной капусты, картофельным салатом, укропом и наполовину прокисшими пикулями. Там возвышались огромные супницы с черепаховым супом и с куриным супом с лапшой. Там красовались котелки с омарами по-кантонски и блюда с грудами копченых ребрышек, и картонные лоточки с уткой, фаршированной грецкими орехами. Там лежали жареные индюшки под клюквенным соусом, чизбургеры, креветки под черным фасолевым соусом и многое другое.
– А что со мной случится, если я что-нибудь из этого съем? – спросил Мишкин.
– Ничего, – ответил ризничий. – Воображаемая пища не может вас насытить, но и отравиться ею нельзя.
– А есть ли у нее какой-нибудь ментальный эффект? – спросил Мишкин, пробуя пирожок с котенком.
– Она не может не иметь ментального эффекта, – назидательно сказал ризничий, – поскольку воображаемая пища – это, буквально выражаясь, пища для воображения. Точный эффект будет варьироваться в зависимости от уровня интеллекта и извращенности участника. Например, для невежд и простаков воображаемая пища вполне питательна. То есть, конечно, псевдопитательна, но нервная система не в состоянии провести различия между событиями реальными и воображаемыми. Бывали такие идиоты, которые ухитрялись прожить многие годы на этой нематериальной фигне, чем еще раз продемонстрировали влияние веры на человеческий организм.
– А что, на вкус неплохо, – сказал Мишкин, отломив крылышко индюшки и обмакнув его в клюквенный соус.
– Естественно, – подтвердил ризничий. – Воображаемая пища всегда имеет превосходный вкус.
Мишкин ел и ел и был чрезвычайно доволен собой. Потом, накушавшись, он подошел к диванчику и улегся отдохнуть. Мягкая невещественность диванчика быстро убаюкала его.
Ризничий повернулся к роботу и сообщил:
– А вот теперь с этим энтузиастом действительно начнет происходить всякое дерьмо.
– Почему? – спросил робот.
– Потому что, достигнув воображаемого насыщения, этот молодой человек погрузился в воображаемый сон.
– А это плохо? – поинтересовался робот.
– Это сбивает с толку и приводит в замешательство.
– Возможно, я должен разбудить его, – задумчиво сказал робот.
– Конечно, должны. Но почему бы нам для начала не врубить телик и не настроиться на его сны?
– А что, это возможно?
– Будьте уверены, – сказал ризничий. Он прошел в другой конец комнаты и включил телевизор.
– Его здесь раньше не было! – возмутился робот.
– Одним из достоинств воображаемого замка является то, – сообщил ризничий, – что вы можете получить все, что захотите, когда угодно и безо всяких скучных объяснений, которые всегда несколько разочаровывают.
– А почему вы не настроите экран?
– Он настроен, – сказал ризничий. – Сейчас пойдут титры.
На экране появилась надпись:
«Роберт Шекли Энтерпрайзес» представляет:
«ВООБРАЖАЕМЫЙ СОН МИШКИНА», бахвальство в жанре новой меннипеи.
Произведено в студии «Энергичная жестянка», Ибица».
– Что все это значит? – поинтересовался робот.
– Просто обычная чушь, – сказал ризничий. – Отсюда начинается сон.

18

Мишкин прогуливался и размышлял о природе реальности, когда его окликнул чей-то голос.
– Привет!
Мишкин непроизвольно вздрогнул и оглянулся, но никого не увидел. Он находился на плоской равнине, и в радиусе пяти миль не было ни одного предмета выше одного фута, за которым можно было бы спрятаться.
– Как поживаете? – невозмутимо отозвался Мишкин.
– Неплохо. А вы?
– Если принять во внимание все обстоятельства – недурно. Мы где-то встречались?
– Да нет, вряд ли, – ответил голос. – Но зарекаться в таких случаях не стоит, правда?
– Не стоит, – согласился Мишкин. – А что вы тут делаете?
– Живу я тут.
– Приятное местечко.
– Совершенно верно, – сказал голос. – Но зимой здесь жутко холодно и сыро.
– Неужели?
– Ага. А вы, должно быть, турист?
– Более-менее, – ответил Мишкин. – Я здесь впервые.
– Ну и как, нравится?
– Да, очень мило. Я пока что мало успел увидеть, но то, что увидел, мне понравилось.
– А мне тут все кажется обыденным, – сказал голос. – Наверное, это потому, что я здесь живу.
– Вполне возможно, – согласился Мишкин. – Я чувствую себя дома точно так же.
– Кстати, а где расположен ваш дом?
– На Земле, – сказал Мишкин.
– Большая красная планета?
– Нет, маленькая и зеленая.
– Кажется, я что-то о ней слыхал. Йеллоустоунский национальный парк – это там?
– Да, есть у нас такое место.
– Далеко же от дома вы забрались.
– Пожалуй, действительно далековато, – согласился Мишкин. – Но это потому, что я люблю путешествовать.
– Вы прибыли сюда на космическом корабле?
– Да.
– Могу поспорить, это было чертовски интересно.
– Вы правы.
Голос умолк. Мишкин не знал, как бы повежливее выяснить, почему он не видит своего собеседника. Он понимал, что ему следовало поднять этот вопрос раньше. Если он заговорит об этом теперь, то поставит себя в дурацкое положение.
– Ну ладно, – сказал голос. – Я, пожалуй, пойду.
– Рад был с вами побеседовать, – вежливо откликнулся Мишкин.
– И я тоже рад. Кстати, вы заметили, что я невидим?
– Честно говоря, да. А вы, полагаю, меня видите?
– Вижу. Мы, невидимки, прекрасно видим вещи вроде вас. Конечно, кроме тех несчастных, которые слепы.
– А друг друга вы видите?
– Конечно же нет. Если бы мы видели друг друга, то на самом деле мы бы не были невидимками.
– Я об этом не подумал, – признал Мишкин. – Должно быть, это причиняет вам неудобство?
– Вот именно, – сказал невидимка. – Мы ходим по улицам и не замечаем друг друга. Это очень тяжело отражается на чувствах людей, хотя они и знают, что ничего нельзя поделать. И кроме того, невидимкам очень трудно влюбиться. Вот, например, если субботним вечером я встречу на дискотеке обаятельную молодую леди, как мне узнать, красотка она или уродина? Спрашивать я терпеть не могу. Я, конечно, знаю, что это все мелочи, но ведь хочется узнать, правда?
– Да, на Земле с этим проще, – заметил Мишкин. – Но мне всегда казалось, что положение невидимки имеет множество преимуществ.
– О да, конечно! Раньше мы получали массу удовольствия, когда подкрадывались к кому-нибудь видимому и кричали ему на ухо: «Ого-го!» Но теперь все окрестные жители знают о нас и больше не пугаются, а просто посылают нас в задницу.
– А скажите, наверное, невидимость очень полезна, когда идешь на охоту?
– На самом деле, не очень. У нас, у невидимок, очень тяжелая походка, и потому мы производим много шума, кроме тех моментов, когда стоим совершенно неподвижно. Потому мы охотимся только на одну-единственную разновидность животных. Мы называем их глухарями, потому что они абсолютно глухи. Вот при охоте на них наша невидимость действительно является значительным преимуществом. Но глухари довольно невкусные, даже если их запечь под соусом бешамель.
– Мне всегда казалось, что невидимые существа находятся в более выгодном положении, чем кто-либо другой.
– Все так думают, – сказал невидимка. – Но на самом деле невидимость – это всего лишь разновидность физического недостатка.
– Как печально! – вежливо сказал Мишкин.
Воцарилось неловкое молчание.
– А какие вы из себя? – спросил Мишкин.
– Трудно сказать, приятель. Невидимость – штука такая, вы же понимаете. Бриться очень неудобно. Осторожно!
Мишкин споткнулся о невидимый предмет и заработал шишку на лбу. Теперь он пошел медленнее, протянув руку вперед.
– А как вы видите невидимые предметы? – спросил он.
– А мы их не видим, приятель, – ответил невидимка. – Мы видим только опознавательные маркеры.
Мишкин огляделся и заметил на земле множество разнообразных металлических пластинок. На пластинках красовались различные надписи. Они были выгравированы самопереводящимися буквами (в соответствии с межзвездным законодательством), и потому средний англичанин без труда мог прочесть эти надписи по-английски.
Прямо перед Мишкиным располагались пластинки с надписями «скала», «группа кактусов», «покинутый микроавтобус „Фольксваген“», «человек в обмороке», «засохшее фиговое дерево», «заброшенный рудник» и тому подобные.
– Это очень любезно с вашей стороны – проявлять такую заботу о других, – сказал Мишкин, пробираясь между «кучей хлама» и «туристическим офисом».
– Да нет, это обычный эгоизм, – сказал невидимка. – Мы сами забодались натыкаться на эти штуки.
– А как получилось, что эти предметы стали невидимыми? – спросил Мишкин.
– Некая разновидность заражения. Какое-то время все было нормально, и мы спокойно занимались своими делами. Потом предметы, с которыми мы имели дело, начали становиться расплывчатыми, а потом вообще исчезли. Например, в одно прекрасное утро президент банка обнаружил, что не может найти собственный банк. Никто не мог сказать, включены ли фонари на улицах или выключены. Невидимые молочники пытались доставить невидимое молоко в невидимых бутылках невидимым жителям невидимых домов. Результаты оказывались и комичными, и в то же время жалостными. Все перемешалось.
– И потому вы прикрепили к вещам эти пластинки, – догадался Мишкин.
– Нет, мы используем пластинки только для удаленных местностей. В пределах города мы красим все видимыми красками.
– И это позволяет решить ваши проблемы?
– Это очень помогает, но у данной системы есть определенные изъяны. Перекрашивание уже покрашенного приводит к неизбежным эстетическим потерям. У покрашенных людей часто возникает раздражение кожи. Однако главный недостаток заключается в том, что видимые краски имеют тенденцию при длительном контакте с невидимыми предметами тоже становиться невидимыми. Мы пытаемся справиться с этой проблемой при помощи программы постоянного перекрашивания. У нас составлены статистические, позиционные и временные карты всех предметов в городе. Но при всей эффективности этой программы множество предметов теряется. Понимаете, существует неисчислимое множество переменных величин. Несмотря на строжайший контроль качества, нет двух банок видимой краски с абсолютно идентичными характеристиками. Каждая банка находится под уникальным воздействием различного сочетания интенсивности и длительности температурно-влажностного взаимодействия. Также может иметь значение взаимовлияние планеты и ее спутников. А прочие факторы вообще не поддаются изучению.
Невидимка вздохнул.
– Мы стараемся не впадать в отчаяние. Наши ученые постоянно работают над проектами возвращения нам видимости. Некоторые называют это иллюзорной и безосновательной надеждой. Но мы знаем, что другие существа – вот вы, например, – достигли благословенной видимости. Так почему же мы должны считать, что нам этого не дано?
– Я никогда не думал, что это так печально, – признался Мишкин. – Мне всегда казалось, что быть невидимым довольно забавно.
– Не верьте этому, – сказал невидимка. – Невидимость – почти то же самое, что и слепота.

19

Пустыня сменилась полупустыней. Мишкин и робот шли по плоской бесплодной равнине мимо грунтовых дорог, чахлого кустарника и каркасов заброшенных домов.
Они поднялись на небольшое возвышение и увидели мужчину в смокинге и цилиндре. Мужчина сидел на черном металлическом чемодане. На пятьдесят футов вправо и влево от него протянулись ржавые рельсы.
– О господи! – воскликнул робот. – Еще один кошмарный тип!
– Не будь таким грубым, – возразил ему Мишкин. Он подошел к незнакомцу и поздоровался.
– Время от времени кто-то проходит мимо, – сказал незнакомец. – Я сижу здесь уже два дня и должен вам заметить, это дьявольски скучно.
– А чего вы ждете? – поинтересовался Мишкин.
– Двенадцатичасового поезда на Юму, – ответил незнакомец, повернулся влево и осмотрел пятьдесят футов ржавых рельсов. – Но в наше время поезда перестали соблюдать расписание.
– Подозреваю, что данный конкретный поезд вообще больше не ходит, – сказал Мишкин.
– Меня бы это не удивило, – отозвался незнакомец. – Правда, по здравом рассуждении это кажется маловероятным. Но я совершенно уверен, что больше не могу идти пешком. А вдруг что-нибудь случится и поезд все-таки придет? Мне доводилось видеть и более странные вещи. Со мной вообще происходило много странного. Полагаю, вы знаете, кто я такой.
– Боюсь, что нет, – признался Мишкин.
– Тогда вы крайне невежественны, потому что я очень знаменит. В данном проявлении я зовусь Ронсаром Великолепным и являюсь величайшим чародеем изо всех, кого видела Вселенная.
– Придурок какой-то, – пробормотал робот себе под нос.
– Не позволяйте внешности ввести вас в заблуждение, – заявил Ронсар. – В настоящий момент у меня есть свои причины сидеть на полустанке и ожидать несуществующего поезда. Карма властна над всеми нами, не так ли? Но всегда что-то да происходит. Не хотите ли посмотреть на настоящую магию?
– С превеликим удовольствием, – сказал Мишкин.
– Вот ведь фигня собачья! – пробурчал робот.
Ронсар предпочел не обращать внимания на угрюмый механизм.
– Первым моим номером будет фокус с кроликом.
– Я это уже видел, – сказал робот.
– А я нет, – парировал Мишкин. – Потому заткнись, пожалуйста.
Робот немного наклонился назад и скрестил свои конечности. На его металлическом лице появилась многозначительная скептическая усмешка. Всем своим видом он выражал недоверие. Мишкин же слегка подался вперед и сложил руки на коленях. На лице его была написана готовность изумляться.
Ронсар открыл свой чемодан и извлек оттуда сложную приборную доску, два аккумулятора от автомобиля, моток проволоки, три круглые дощечки, бутылку, наполненную зловещего вида жидкостью, и маленький акселерометр. Фокусник соединил все эти предметы проволокой и прикрепил края провода к полям шляпы. Потом он вытащил тестер, проверил цепь, после чего повернулся к Мишкину.
– Вы можете видеть, почтеннейший, что шляпа пуста, – с этими словами он продемонстрировал цилиндр Мишкину и роботу. Робот зевнул.
– А теперь приступим! – сказал фокусник. Он вытащил из чемодана тонкий белый платок и накрыл им цилиндр. Потом Ронсар произвел несколько пассов правой рукой и произнес: – Рье-сгампо ринпоче-хи лам ринпоче хи хрхенг-ва цез бай-ва взхунг-зо! – В конце своей речи он пнул приборную доску каблуком.
Из доски вылетел сноп искр и послышалось громкое шипение. Стрелки индикаторов заметались и вернулись в исходное состояние.
Фокусник сдернул платок и вытащил из шляпы живого кролика. Ронсар положил зверька на землю и поклонился.
Мишкин захлопал в ладоши.
– Он это сделал с помощью зеркал! – ехидно сказал робот.
Кролик попытался залезть обратно в шляпу. Фокусник отпихнул его подальше.
– Все фокусники достают кроликов из шляпы, – сказал робот.
– Это вступление, чтобы разогреть публику, – пояснил фокусник. – В том, что я делаю, нет ничего сверхъестественного. Я имею дело с иллюзиями, которые создаю при помощи своего мастерства, тщательной подготовки и надлежащего оборудования. Вот и весь секрет.
– А что такое иллюзия? – спросил Мишкин.
– Любой феномен можно считать иллюзией, – сказал фокусник. – Следующий мой номер – фокус с картами. Не нужно стонать, сэр. (Эти слова были обращены к роботу.) Я понимаю, что это не слишком зрелищно. Но мои сценические эффекты рассчитаны на интенсивность и постепенное накопление впечатлений. В карточных фокусах нет ничего фантастического или поразительного, но они забавны и позволяют подготовить зрителей к восприятию главных событий вечера (или, в данном случае, дня). Соответственно…
Фокусник достал из чемодана колоду карт.
– Перед нами колода игральных карт. Сейчас я передам эти карты вам. Вы можете проверить их, как вам заблагорассудится, и убедиться, что это – обычные карты фабричного производства и что они никак не помечены.
Он передал колоду Мишкину. Тот распечатал ее и просмотрел карты. Робот тоже не преминул заглянуть в них. Пока они проверяли колоду, фокусник снова открыл свой чемодан и извлек три параболических зеркала на трехногих подставках, компьютер, работающий на батарейках, и небольшой радар. Он расставил зеркала так, чтобы они смотрели в разные стороны, и соединил их с радаром и компьютером. Потом забрал у Мишкина карты и, разложив их веером, помахал перед зеркалами. Затем он ввел информацию в компьютер и подождал, пока радар не испустил пронзительного писка.
Тогда фокусник достал из чемодана шаткий складной стол, сел за него и положил карты на стол лицом вниз.
– Прошу вас отметить, что у меня не было времени как-либо пометить карты и что я не пытался повлиять на ваш выбор. Теперь я попрошу вас тщательно перетасовать колоду и выбрать одну карту. Запомните выбранную карту и не показывайте ее мне.
Мишкин и робот выполнили просьбу фокусника. Мишкин перетасовал колоду трижды, а робот – двадцать семь раз, так, чтобы исключить возможность сохранения любых последовательностей. Наконец они выбрали по карте.
– Внимательно посмотрите на выбранную вами карту и хорошенько ее запомните. Теперь верните карты на место и еще раз перетасуйте колоду.
И снова Мишкин перетасовал колоду трижды, а робот – двадцать семь раз. (Робот мог бы стать превосходным крупье. На самом деле ему предлагали эту прибыльную должность в Общественном центре Северного Майами-Бич).
– Теперь, – сказал фокусник, – возьмите номер вашей карты, – для всех карт с картинками он будет равняться одиннадцати, – и умножьте его на семнадцать. Если в результате у вас получилось четное число, прибавьте к нему семь, если нечетное – вычтите два. Извлеките из полученного числа квадратный корень с точностью до трех знаков после запятой. Возьмите последнюю цифру, прибавьте к ней цифру «девять» и учтите зависящий от масти коэффициент поправки: черные карты приравниваются к мнимым числам, красные – к реальным. Добавьте к полученному любое число от одного до девяноста девяти. Успеваете?
– Легко! – сказал робот.
– И какое число вы получили?
– Восемьдесят семь.
Фокусник ввел число в компьютер. Компьютер выплюнул полоску бумаги. Фокусник изучил результат.
– Ваша карта – бубновый валет.
– Ну, правильно, – нехотя признал робот. Мишкин поспешно закивал.
– Подумаешь… Карточные фокусы кто угодно умеет показывать, – пробурчал робот.
– А я и не утверждал, что не являюсь кем угодно.
– Думаю, следующим номером будет распиливание женщины, – прошептал робот Мишкину.
– В моей следующей иллюзии, – сказал фокусник, – я распилю женщину пополам.
– Должно быть, это нечто исключительное! – сказал Мишкин.
– Он это делает с помощью зеркал, – упрямо заявил робот.
Мишкин еще много лет вспоминал этого фокусника: вытянутое лицо типичного американца с блестящей розовой кожей. В его голубых глазах отражался безжизненный пейзаж, а когда зеркала превратились в окна, стало ясно, что внутренний пейзаж ничем не отличается от внешнего. Это было лицо, с надеждой обращенное к мечтам, но вылепили его ночные кошмары. В конечном итоге лицо оказалось более запоминающимся, чем действия, которые совершал его хозяин.
Фокусник пошарил у себя в чемодане и извлек оттуда черноволосую женщину с фиалковыми глазами, в платье от Пьяге и с сумочкой от Вуттона. Она подмигнула Мишкину и сказала:
– Я только разок попробую!
– Она каждый раз так говорит, – сказал фокусник. – Она не понимает, что кто раз попробует, тот будет делать это всегда.
Через много лет молодая женщина рассказывала своей подруге:
– Я тогда была такой дурочкой! Ты представляешь – я даже позволяла одному чокнутому фокуснику распиливать меня пополам! Что ты на это скажешь?
Фокусник вытащил из чемодана портативную циркулярную пилу и попробовал включить ее. Пила не включилась. Тогда он достал штепсельную розетку и включил пилу. Пила заработала.
– Это был один из этих долбаных номеров, который показывают между выступлениями звезд? – спросила подруга.
– Вот именно, чтоб ему лопнуть! Этот тип, фокусник, Великий Дермос или Термос – их сам черт не разберет, – постоянно ездил на гастроли. Он был таким же придурком, как братья Мейо. Ему даже в голову не приходило схалтурить. Потому я к нему и привязалась. Но он был настоящий шизик!
Фокусник извлек из чемодана бригаду из четырех хирургов и анестезиолога – все в халатах и масках. Потом он достал несколько подносов с хирургическими инструментами, емкости со средствами для анестезии и операционный стол с лампами и дренажным устройством.
Темноволосая молодая леди легла на операционный стол. Она была очень красивой и очень храброй. Да, ради таких моментов стоит быть распиленной пополам!
Фокусник включил пилу и приблизился к женщине.
В это мгновение из чемодана вышел человек – лысый, толстый, лет пятидесяти. Если бы не этот неожиданный способ появления, на него бы никто и внимания не обратил. Дрожащим голосом новоприбывший громко произнес:
– Во имя человечности и здравого смысла я выступаю против этого брака!
– Сейчас не ваш выход! – зашипел на него фокусник.
Человек извинился и нырнул назад в чемодан.
Орфей со своей лирой создавал песни; Ронсар со своей пилой создавал разрезы. Он медленно (из садистских наклонностей, что ли?) опускал вращающееся лезвие пилы, пока оно не зависло прямо над диафрагмой девушки, которая была готова попробовать. Девушка сказала:
– Приятель, на этот раз я себя действительно неважно чувствую!
Анестезиолог сделал ей укол «будь-спок». Хирурги потерли руками в резиновых перчатках.
Разрез пошел! Фокусник опустил пилу, сделал пробный надрез поперек грудины, громко скрипнул зубами и приступил к работе.
Пила вгрызлась глубже. Кровь хлынула, как вода из очумевшего шланга. По крутой дуге взлетали в воздух кровавые сгустки. Хирурги засуетились. Они принялись скреплять разрезанную плоть скобами, губками смывать кровь и зашивать разрез.
– Потрясный фокус! – признал робот.
– А мне почему-то не нравится, – сказал Мишкин.
Пила добралась до крупных вен и артерий. Хирурги, работавшие с четкостью превосходной балетной труппы, шили и штопали не покладая рук. Леди охнула, и анестезиолог тут же ввел ей еще пять кубиков «будь-спока» и добавил для комплекта немного «баю-бай».
Тем временем желудок был распилен, а затем склеен специальным скотчем для тела производства фирмы «Бранд».
– Я успею скрепить этот диск? – спросил один из хирургов.
– Приклейте его эссенцией, – посоветовал доктор Зорба.
Позвоночник был разрезан и скреплен двумя пластиковыми прокладками и полупинтой клея «Элмер». Фокусник увлекся и начал было пилить стол. Анестезиолог вытащил из чемодана плотника, который тут же исправил нанесенные оборудованию повреждения. Молодая леди мужественно улыбнулась. Фокусник, выключив пилу, поклонился Мишкину и роботу.
– Для следующей иллюзии, – начал было фокусник, – которую я создам у вас на глазах, я…
Он запнулся. Все услышали гудок паровоза. Вскоре показался и сам поезд – паровоз и три вагона.
– Прошу прощения за то, что я не закончил представление, – сказал фокусник, делая шаг в сторону первого вагона. – Такова уж судьба. Всегда что-нибудь да произойдет.
– Ваш билет, – попросил кондуктор.
Фокусник извлек билет из шляпы. Поезд медленно тронулся.
– Как вам понравилось представление? – крикнул Ронсар.
– Великолепно! – крикнул в ответ Мишкин.
– О, это еще не все! Посмотрю, что вы скажете, когда досмотрите его до конца.
– А когда это будет?
– Это происходит сейчас!
– Что происходит сейчас? – не понял Мишкин. – Кто вы такой?
Но поезд отошел слишком далеко, и Мишкин не расслышал ответа Ронсара, если, конечно, тот вообще потрудился ответить.
Мишкин с роботом подождали, пока поезд скроется из виду. Потом Мишкин сказал:
– Все это представление вызывает у меня какие-то странные ощущения.
– Зеркала, – откликнулся робот. – Много говорильни и дешевые сценические эффекты.
Они стояли под небом, отражающим землю, отражающую небо, и спорили о зеркалах и сценических эффектах.

20. Глупости, совершаемые роботами

Наш знакомый робот не всегда был таким, как сейчас. Когда-то и он изведал великолепие юности. Он тоже бродил среди лавровых деревьев под небом с глазами ивы. Он тоже плакал в уголках, боролся за любовь и завоевывал ответное чувство. Дитя Гефеста, сын природы, он не желал отвечать за программистский подход, считающий тождественность простым подобием.
Можно сказать, что робот – это сумма взаимоотношений плюс восемьдесят восемь фунтов металла и пластика.
Роботы тянутся ко всему мягкому, нежному – видимо, чтобы лучше оттенить собственную твердость. Роботы из района Скенектеди поклоняются существу, которое они называют Белый Кожаный Человек. Среди них еще не появился свой Фрейд, который мог бы объяснить им смысл этого образа.
Когда роботы движутся, из них капает горячая смазка, как из автомобилей.
Роботы подражают процессу еды. Существует черный робот, который живет на 125-й улице и водит розовый «Кадиллак». Известны роботы-иудеи, искусно толкующие Библию и смазывающие суставы куриным жиром. Встречаются роботы-гомосексуалисты, испытывающие вожделение друг к другу.
Когда-то давным-давно юный робот ушел со своего завода. Покинутый и одинокий, он брел через дремучий лес…
Как сильно этот момент запал в память нашему роботу! Его охватило некое безумие. Смятение чувств казалось ответом на одинокое существование. Мишкин показался роботу существом несовершенным, но достойным любви. Так было предначертано и запрограммировано. Робот знал, что не знает, как этого избежать.

21

Голоса предков предсказывают экспериментальный психоз, вызванный экспериментальными психами.
– Мишкин! Давай к нам! Тебе нечего терять, кроме своих предрассудков!
– Цена уступки – ваша предпосылка.
– Мишкин, дружище, забудь об этой унылой истории с пропавшим узлом. Плюнь ты на него и живи нынешним моментом!
– Вашу логику повесьте здесь.
– Единственный способ выбраться из порочного круга повторения и принуждения – это обратиться к новизне! Нужно сменить регулярность на оригинальность. Ты должен стать непредсказуемым. Ты должен идти по миру так, словно это мир.
– Мишкин! Не стоит жить так, будто вся твоя жизнь – лишь подготовка к жизни. Подготовка – это иллюзия. Что, по-твоему, ты был подготовлен к тому, что делаешь сейчас?
– Принц Мишкин, я прошу вас пробудиться и осознать, кто вы такой!
– Ты ищешь объект, запечатленный в твоей памяти, как скала, торчащая посреди мелкого пруда. Это весьма трогательно, но неубедительно. Ты действительно уверен, что должен продолжать поиски? А ведь возможно, ты сейчас ищешь будущее, даже не подозревая об этом!
– Мишкин, вот то яйцо, которое ты ищешь!
– Я потерял туфельку моей возлюбленной при печальных обстоятельствах. Но теперь Мишкин нашел ее.
– Он здесь, Мишкин, перед тобой – Святой Грааль!
– Клянусь – он нашел затерянный город атлантов!
– Разрази меня гром! Он обнаружил Заброшенный рудник!
– Чтоб я сдох, если он не наткнулся на Гроб Господень!
– Это наступление на твою цель смертельно опасно, но не следует открыто сопротивляться ему. Некоторые вещи истребляют нас и воссоздают заново. Иногда мы должны стоять неподвижно и ждать, пока нас съедят.
– Открыть ворота! Дорогу Мишкину!
– Я чувствую запах утечки памяти. Кто-то здесь слишком невнимателен.
– Мишкин нашел Белую Богиню!
– А также: горшок с золотом, конец радуги, тайную пещеру – обиталище сирен, гробницу Карла Великого, чертог Барбароссы, Сивиллины книги, философский камень и многое другое.

22

Мишкин жил в миленьком маленьком домике с миленькой маленькой женой и миленькой маленькой беседкой, обвитой виноградом. Почти все, чем владел Мишкин, было миленьким и маленьким. Конечно, попадались и исключения: например, славная большая собака, не очень славное большое кресло и совсем не славная маленькая машина. Но почти все остальное было настолько миленьким, насколько это вообще может быть, и настолько маленьким, насколько на это можно надеяться.
И вдруг в один прекрасный день произошла

ВСПЫШКА БУДУЩЕГО! 

На первый взгляд, он выглядел стариком. Седые волосы, тяжелая походка, отвисшая нижняя губа, тусклые глаза и покрытые пигментными пятнами руки – все это подтверждало, что ему уже изрядно за семьдесят. Тем удивительнее было обнаружить, что настоящий хронологический возраст этого человека равняется двадцати трем годам.
– Одно происшествие гнетет меня, – дребезжащим голосом произнес старик.
– Должно быть, это нечто необычайно тяжелое, – заметил Мишкин.
– Да, действительно, – сказал старик. – Понимаете, должно быть, произошло неверное переключение пространственно-временного континуума. Я помню переживания, которые испытаю в отдаленном будущем. Тут получается путаница с грамматикой, но я уверен, что вы меня понимаете.
– Пожалуй, да, – ответил Мишкин. – Но что это за переживания, которые вы испытали – или испытаете? – и почему они уже сейчас так сильно подействовали на вас?
– Молодой человек, – сказал старик. – Я был свидетелем последней и величайшей битвы землян с Черными дьяволами с Дальнего Арктура.
– Расскажите об этом! – воскликнул Мишкин.
– За этим я и пришел, – ответил старик и поудобнее устроил свои дряхлые кости в кресле.

23. Земля против Черных дьяволов с дальнего Арктура

Супердредноут класса ХК-12Х под командованием капитана Джона Макроя, патрулировавший район Звезд Южного Гребня, был первым кораблем, принявшим сигналы, о которых вскорости узнала вся Земля – узнала и ужаснулась. Но пока что эта история лишь начиналась. Первый тревожный звонок прозвучал, когда радист второго класса Рип Холлидей постучал в дверь капитанской каюты. На честной веснушчатой физиономии радиста было написано глубокое беспокойство.
– Присаживайся, Рип, – прогудел капитан. – Выпьешь чего-нибудь? Ли Пэн Хао, наш почтенный кок, сварил высокоэнергетическое какао – неповторимая штука. Еще есть булочки с настоящим марсианским шоколадом.
– Нет, спасибо, я сейчас не хочу.
– Ну, тогда падай в кресло и рассказывай, что там у тебя.
Рип Холлидей неуклюже присел, всем видом выражая почтительное внимание. В нынешние времена, когда начальство громко заявляло о возникновении бесклассового общества, в общении господствовал дух неофициальности. Система работала, поскольку подчиненные никогда не позволяли себе лишнего и всегда ухитрялись сохранять должную степень уважения.
– Понимаете, сэр, я был…
– Пожалуйста, Рип, не нужно формальностей. Зови меня Джон.
– Да, сэр, Джон. Я проводил дежурную проверку 62-й полосы частот, но на этот раз использовал нуль-тактовый переключатель настройки, просто чтобы посмотреть, как он работает. Если помните, в уравнении Тальберга—Мартина говорится…
Капитан улыбнулся и поднял свою сильную мускулистую руку.
– Радио – это твоя епархия, Рип. Я всего лишь водитель межгалактического грузовика, и доступный мне максимум – это устройство трансформаторов серии сигма. Так что объясни как-нибудь попроще, что ты там поймал.
– Сигнал, сэр, – быстро ответил Рип. – Достаточно громкий, чтобы я смог его расслышать прежде, чем вмешалась СПР.
Капитан понимающе кивнул.
– Но ведь это еще не причина для тревоги, правильно? Я так понимаю – это было радиоизлучение звезды?
– Поблизости от нас нет ни одной звезды, – покачал головой Холлидей.
– Тогда отклонения приборов?
– При нашей нынешней скорости и координатах это невозможно.
– А это не могли быть статические помехи, вызванные механическими причинами – например, концентрацией космических частиц?
– Нет, сэр. Помехи звучат иначе. И кроме того, сигнал, который я поймал, был частотно-модулированным.
Капитан тихо присвистнул.
– Значит, его нельзя списать на какое-нибудь природное явление.
– Нет, сэр… то есть Джон. Сигналы такого типа могут производить лишь разумные существа.
– Гм-м… – протянул капитан.
– А это не мог быть сигнал какого-нибудь нашего корабля? – с надеждой спросил Рип.
Теперь уже капитан отрицательно покачал головой.
– Ближайший земной патрульный корабль сейчас находится на другой стороне Фионы-2.
Рип присвистнул.
– Этого я и боялся!
Капитан кивнул.
– Это означает, что мы только что вступили в контакт с инопланетной разумной жизнью неизвестного типа и что мы быстро идем на сближение с этими существами
– Это первый контакт землян с инопланетными разумными существами, – мягко сказал Рипу капитан. – Думаю, тебе следует сказать Марву Пэйнтеру, что нам нужен перевод этих инопланетных импульсов, причем быстро.
Лицо Рипа Холлидея залила бледность, и веснушки проступили еще отчетливее.
– Уже бегу, Джон. То есть сэр.
Дверь приоткрылась, и рыжий радист выскочил из каюты. Оставшись в одиночестве, капитан сел, посмотрел на стереографии жены и трех своих сыновей и молча выпил стакан гатораджа. Потом нажал кнопку интеркома.
Капитан Макрой сообщил команде, что до тех пор, пока не будет доказано обратное, следует придерживаться предположения, что они вступили в контакт с инопланетным разумом, но намерения инопланетян пока неизвестны. Он умолчал об одном: согласно уравнению Рэнда—Орея, вероятность того, что первый контакт окажется недружественным, равняется 98,7 процента. Капитан решил не сообщать об этом до полного выяснения намерений. Предчувствие бедствия может отрицательно сказаться на функционировании такого сложного механизма, как экипаж космического корабля.
Инженер Дув Макдермот прошелся вдоль нижнего мостика, остановился и в двенадцатый раз за час проверил показания приборов. Стрелки спокойно стояли на зеленых делениях, как им и полагалось. Но с того момента, как инженер узнал, что до контакта осталось 2,0045 часа, он не мог заставить себя оторвать взгляд от приборов.
– Интересно, на что они похожи? – спросил Энди Томпкинс, второй помощник заместителя капитана по инженерной части. Лицо у него было добродушным и рассеянным, но кадык слегка подрагивал.
– На каких-нибудь чертей, – ответил Макдермот. Позже он вспомнил собственные слова и подумал – не было ли это проявлением предвидения, вызванного стрессом?
– Ну что, Марв, как движутся дела? – спросил капитан.
– Отлично! – отозвался Марв Пэйнтер, застенчивый и худой гений кибернетики. – Мы получим осмысленный текст, как только я соединю регенеративный фильтр импульсов с воспроизводящим контуром и с банком лингвистических данных в компьютерной памяти второго порядка.
– Ты хочешь сказать, мы сможем понимать их? – спросил капитан Макрой.
– Да, черт побери! Мы получим не перевод в полном смысле этого слова, поскольку не располагаем их словарем. Но если приказать компьютеру подобрать звуковое соответствие среди подходящих по смыслу возможных терминов и сохранить постоянную обратную связь, а затем очистить текст от иерархических отличий, то мы получим достаточно точный аналог послания. Однако это всего лишь моя рабочая гипотеза, сэр. Если вы захотите испробовать какой-нибудь другой подход…
– Марв, – перебил его Макрой, – главный закон межпланетного сотрудничества заключается в том, что делом должен заниматься тот, кто в нем разбирается, а кто не разбирается, тот должен сидеть, ковырять пальцем в носу, пить свой кофе и не вякать под руку специалистам. Я всего лишь космический шофер, а ты – кибернетик, и до тех пор, пока речь идет о твоей профессии, решающее слово остается за тобой.
– Спасибо за доверие, кэп! – просиял Марв. – Если бы правительство управляло старушкой Землей так же, как вы – кораблем, человечество давно бы уже достигло процветания.
– Да ну, чепуха, – со старомодной скромностью проворчал капитан. – Я просто следую правилам и обычному здравому смыслу, смягчаю правосудие милосердием, считаю, что каждый человек – это целый мир, и не обращаю внимания на социальные различия, навязанные существующей табелью о рангах. Ну так как, это твое снаряжение работает?
Марв Пэйнтер включил приемник. Экран трансляционного усилителя ожил, и на нем появилось изображение рубки инопланетного корабля. За пультом управления сидело существо с двумя ногами. Но на этом его сходство с гуманоидами и заканчивалось. Существо было черно-зеленым, массивным, около восьми футов высотой. Кажется, у него был хитиновый панцирь, во лбу торчала антенна, а глаза росли на стебельках. К тому же существо обладало широким ртом, в котором виднелись острые белые зубы – в два ряда, как у акулы.
Инопланетянин громко произнес:
– Приветствую вас, низшая, червеподобная, слегка разумная форма жизни. Я – Танатос Суперзад, капитан-генерал Малахитового Выводка, лорд Хищного Редута, чрезвычайный герцог О’Нелли и носитель множества других титулов как наследственных, так и дарованных. Падайте на колени, низкородные мерзавцы, и приветствуйте тех, кто превосходит вас в умственном, моральном и физическом отношении. Назовите ваше имя, звание, личный номер и изложите в двадцати словах причину, которая помешала бы мне переломать вам все кости.
– Он говорит как-то странно, – сказал Макдермот.
– Странно и недоброжелательно, – нахмурился капитан. – И не очень понятно.
– Это потому, – пояснил Марв, – что компьютер при переводе речи инопланетянина подбирает наиболее близкие земные идиомы, выбирая их из своего банка данных. Вот она и звучит немного странновато.
– Но эмоциональное и смысловое содержание передано точно? – спросил капитан.
– Боюсь, да, – с несчастным видом признался Марв.
– Тогда, похоже, у нас проблемы. По первому впечатлению мне кажется, что этот инопланетянин настроен недружелюбно.
– И мне тоже, – все с тем же несчастным видом сказал Марв. – Сэр, я полагаю, он ждет ответа.
– Ну, я ему сейчас отвечу! – мрачно сказал капитан и включил микрофон. Гневные слова переполняли его, словно газ, расширяющийся в соответствии с законом Бойля. Но Макрой заставил себя пустить в ход уравнение Мартинса—Тернера, являющееся обязательной частью гипноподготовки каждого человека с уровнем интеллекта выше четырех. Капитан мгновенно обрел ледяное спокойствие и способность объективно оценивать происходящее. Он подумал: «Я услышал слова, которые могут соответствовать, а могут и не соответствовать объективной реальности. В любом случае мне не следует давать волю эмоциям. Я должен попытаться: а) объективно оценить ситуацию, б) по возможности обернуть ее на благо Земли и человечества».
«Благодарение богу за Карнеги!» – подумал капитан и произнес в микрофон:
– Приветствую вас, Танатос Супербум. Я капитан этого корабля. Меня зовут Макрой. Я настроен дружелюбно и миролюбиво, как и вся моя раса. Я желаю вам добра и надеюсь, что и вы желаете мне того же.
– Месть, смерть и преисподняя! – возопил Суперзад. – Американским духом пахнет! К чертям добро – не мир, но меч! Пусть выживает сильнейший! На войне как на войне! Если враг не сдается – его уничтожают!
– Даже если сделать скидку на анахроничные аналогии, слова этого парня звучат многозначительно и истерично и, похоже, сулят нам множество проблем, – сказал капитан. Потом он снова включил микрофон и спросил Суперзада, нельзя ли решить вопрос мирным путем.
– Мир – это слово для красных пидарасов! – фыркнул инопланетянин. – Но у меня есть для вас предложение. Либо вы будете немедленно аннигилированы невероятной силой наших смертоносных лучевых пушек, после чего наш космический флот уничтожит ваш флот, а затем мы завоюем Землю, вживим всем землянам в мозги специальную радиосхему, превратим их в рабов и обречем на судьбу, которая хуже смерти. Но вы можете избрать другую альтернативу.
– Какую же?
– Ну, все то же самое. Однако если вы не станете сопротивляться, мы будем обращаться с вами получше.
– Оба варианта для нас неприемлемы, – мрачно сказал капитан Макрой.
– Тогда мне остается лишь сказать вам – берегитесь! Выиграет тот, кто тоньше чувствует. Берегись, чужак, мы с моими ребятами намерены вытряхнуть дерьмо из вашей компашки, мы не собираемся сообщать вам, как будем это делать!
Капитан выключил приемник и мрачно приказал экипажу разойтись по своим постам. Мысленным усилием Макрой урегулировал температуру кожи и уровень адреналина в крови. Он чувствовал, что настает время тяжких испытаний.

24. Что слышно на другом уровне

В месте, расположение которого нельзя описать в терминах пространства-времени, встретились три существа. Для встречи все они приняли человекоподобный вид, хотя ни для кого из них он не являлся «нормальным». Их предводитель, известный высотой своего этического развития, в беседе называл себя Ка. Его прекрасное тело и великолепно вылепленную голову окружало слабое сияние.
– Полагаю, объяснения не нужны, – сказал Ка. – Всем присутствующим известно, что в соответствии с незыблемыми законами дуализма флотилиям Земли и Суперзада суждено столкнуться. Мы также знаем, что Земля олицетворяет множество хороших вещей, которые мы одобряем, в то время как Суперзад – воплощение зла и всяческой скверны. Я думаю, излишне упоминать, что для нас жизненно важно, чтобы Земля выиграла это сражение. Мы также понимаем, что при нынешнем положении вещей и без нашего вмешательства у Земли остается очень мало шансов на победу. Все согласны, что эти вопросы в обсуждении не нуждаются?
Остальные два существа выразили свое согласие. Один из них, Де Ао, сказал:
– Я тоже согласен с тем, что не стоит обсуждать очевидные вещи. Значит, остается один вопрос: какие формы должно принять наше вмешательство и в какой момент его следует осуществить.
Третье существо, Мэнинг, сказало:
– Мой анализ ситуации совпадает с ранее изложенным. Остаются только вопросы о том, что и как нам следует сделать. Но я о них не заявляю, поскольку о них уже было заявлено.
– Боюсь, – сказал Ка, – что мы не можем позволить себе оказать Земле какую бы то ни было помощь.
Собеседники в ужасе посмотрели на него.
– Землю следует предоставить ее судьбе, – продолжил Ка, – по причинам, которые станут очевидными для вас, если вы на некоторое время перейдете на десятый уровень Фурнеанского рационализма.
Другие два существа последовали рекомендации и пришли к тому же выводу, что и Ка.
– Это очень печально, – сказал Мэнинг.

25. Служба экстремального снабжения

– Мы доставим то, что вам нужно, туда, куда вам нужно, – сказал мистер Монитор.
– Это именно тот вид услуг, в котором я нуждаюсь! – воскликнул Мишкин.
– Конечно, нуждаетесь. Все в них нуждаются. В наше время мир стал слишком сложным и запутанным, чтобы люди могли самостоятельно решать свои проблемы. У них тогда не останется времени ни на что другое. Люди должны заниматься своими делами. А наше дело – поставлять все, что нужно для решения их проблем. Мы занимаемся своим делом, а вы получаете возможность заниматься своим. В результате все счастливы.
– Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – сказал Мишкин.
– Но так оно и есть! – скромно заметил мистер Монитор.
– Мне нужна запчасть для двигателя, – сказал Мишкин. – Узел номер Л-1223А.
– Слушаю и повинуюсь! Вы готовы его оплатить?
– Запишите на мой счет.
– Вот клиент, любезный моему сердцу! Запчасть номер Л-1223А сейчас будет доставлена.
Мистер Монитор показал Мишкину посвященные их службе рекламные статьи в «Нью-Йорк таймс», «Нью-Йорк мэгэзин» и «Сельском вестнике». Все отзывы были восторженными. Какие тут еще нужны рекомендации? Мистер Монитор удалился.
Мишкин сел на ступени и принялся ждать. Несколько часов спустя он услышал шум мотоцикла. Из леса выехал человек в кожаной куртке, украшенной бахромой, и в замшевых брюках. К заднему сиденью мотоцикла был привязан большой пакет.
В пятидесяти ярдах от Мишкина мотоциклист наехал на пехотную мину. Мотоцикл, водителя и пакет разнесло в клочья.
– Бог дал, бог и взял, – пробормотал Мишкин.

26

Мишкин бродил по лесу, впитывал картины, запахи, звуки, кожей ощущал воздух, духовным путем постигал величие леса. С губ его рвалась песня без слов, а пальцы отщелкивали какой-то невероятный ритм. В таком вот настроении он набрел на человека, который стоял, прислонившись к дереву.
Глаза у человека были закрыты. Казалось, он не дышит, но, с другой стороны, на мертвеца он тоже не походил. Грудь его была обнажена, и на ней красовалась небольшая бронзовая пластинка с надписью: «Включи меня». А над табличкой – рычажок выключателя.
Мишкин повернул рычажок.
Человек тут же открыл глаза. Он схватился за лоб, покачнулся и упал бы, если бы Мишкин не подхватил его и не помог мягко опуститься на землю.
– Благодарю вас, сударь, – проговорил человек. – Меня зовут, возможно, Алекс Джонкин, и я чрезвычайно вам признателен, хотя, возможно, было бы лучше, если бы вы оставили меня выключенным. Теперь, когда ко мне вернулось сознание, мой страх снова грозит поколебать шаткую нормальность моей психики.
– А что вас беспокоит? – спросил Мишкин.
– Я слышал голос, который произнес: «Чтобы убить его всего, надо убить все его „я“». Я вдруг понял, что тайна выживания заключается в сокрытии того факта, что твоя личность является множественной. Это можно назвать первой линией обороны. Вторая линия обороны – присутствие этих множественных личностей и их взаимодействие. Я внезапно понял, что мои личности были убиты одновременно или настолько близко к одновременности, насколько это возможно, чтобы они не успели понять, что происходит, и принять меры по обеспечению своей безопасности. Вы улавливаете мою мысль?
– Да, наверное, – сказал Мишкин.
– Тогда вы – сумасшедший. Я умолкаю. Теперь мой Обвинитель скажет несколько слов.
Обвинитель спустился с дерева и встал перед Мишкиным. Он укоризненно жевал яблоко.
– Не должно тебе включать то, что было выключено! – строго произнес Обвинитель.
– Послушайте, – сказал Мишкин, – если бы бог не желал, чтобы этого человека включили, он бы не поместил на его груди рычажок.
– Да, действительно… Но в своей неизъяснимой мудрости господь создал этот рычажок способным к выключению!
– Однако господь также поместил на груди этого человека табличку «Включи меня».
– Толкование воли божьей – опасное самомнение! – заявил Обвинитель.
– Я не собираюсь потворствовать своему самомнению, – возразил Мишкин, – но мораль этого события кажется мне абсолютно ясной, а именно: нельзя оставлять людей с рычажками на груди на ваше попечение.
– Что я слышу?! – возопил Обвинитель. – Что вы говорите?! Вы что, совсем ума лишились?!
– А что я такого говорю? – спросил Мишкин. – Что случилось? Где я?
– Ваши действия будут изучены, – сказал Обвинитель. – О результатах вам сообщат.

27. В зале кривых зеркал

В людях можно вызвать автоматизм. В действительности можно сказать, что автоматизм – это и есть люди. Нами управляют наши эмоции. Мы плывем по течению, в зависимости от того, чего мы хотим и чего не хотим, чего мы желаем и что желает нас.
Возьмем какой-нибудь предмет – да хоть апельсин. Но сознание отвергает круглый оранжевый апельсин – оно парадоксальным образом считает его квадратным. Хорошо, возьмем что-нибудь другое. Но мы уже прилипли к этому апельсину, к его толстой пупырчатой шкурке. С апельсином связано множество ассоциаций, и большая их часть банальна. Следовало бы составить список предметов, с которыми позволительно ассоциировать апельсин.
Никаких апельсиновых заводов и заводных апельсинов! Апельсины занимают слишком выдающееся место. Возьмем апельсин. Мы взяли уже достаточно апельсинов. Апельсин – это плацебо, то есть безвредное лекарство для ума. Почему бы не взять что-нибудь посущественнее? Что-нибудь такое, что можно легко и наглядно представить, что может породить множество новых сюжетных ходов. Но более существенные вещи утомительно запутаны. Эти самые более существенные вещи все ходят и ходят кругами и в конце концов упираются в апельсин. И еще они полны неприятностями. Возможно, нам лучше вернуться к апельсину.
Возьмем апельсин. Возьмем его быстро, чтобы он не успел взять нас. Мир апельсинов недостаточно изучен, в нем до сих пор много непонятного.
Рассмотрим тему Мишкина и апельсинов. Многие годы Мишкин мало думал об апельсинах. По крайней мере, похоже на то. Но нам известно, что отсутствие некой вещи предполагает ее присутствие. Таким образом, мы можем доказать присутствие апельсинов в сознании Мишкина, а отсюда начать выводить прочие взаимосвязи.
Одно мы можем утверждать точно: Мишкин никогда не осознавал своего отрицательного тяготения к апельсинам. Мишкин и антиапельсин. Апельсины и анти-Мишкин.
Тем не менее мы не должны класть в основу своих рассуждений простое противостояние, ибо это будет ошибкой. Сверхопределенное невнимание Мишкина к апельсинам может не подразумевать противоположности. Скорее здесь следует употребить фигуру речи, известную как оксюморон, и сказать о единстве противоположностей. Несоответствие не обязательно должно быть взаимным. А в оксюмороне взаимность теряется.

28

– В здешних местах, – сказал робот, – водится животное, которое убивает от скуки. Голос у него твердый и властный. Его заявления неоспоримы и невероятны. Его внешний вид безупречен и противен. Ты пожелаешь его смерти в тот же момент, как только увидишь его, хотя оно и не делает совершенно ничего дурного. Оно очень убедительно сообщит тебе об этом. Напряжение станет невыносимым. Твоя неспособность к действиям породит апатию, а однообразие твоего положения ее усилит. А поскольку ты не сможешь убить его, то покончишь с собой.
– А где это животное сейчас? – спросил Мишкин.
– Ловит рыбку на обед. При этом оно читает рыбам лекцию об их неотъемлемых правах.
– Прошу прощения! – возмутилась рыба. – Еще ни одна рыба не умерла со скуки!
– А ты заткнись! – огрызнулся робот.

29. Неразбериха дает ключ к пониманию

Мишкин увидел, что на плоском белом камне стоит великолепный белый телефон. Когда Мишкин приблизился к телефону, тот зазвонил.
Мишкин поднял трубку и сказал:
– Алло!
– Том? Том Мишкин? Это ты?
– Да, я, – отозвался Мишкин. – А кто меня спрашивает?
– Это твой дядя, Арнольд Эпштейн. Ну что, Том, как дела?
– Да ничего, – ответил Мишкин. – Только вот некоторые проблемы…
– А кому легко? Ну, а со здоровьем все в порядке?
– В порядке, дядя Арнольд. А как ваше здоровье?
– Можно сказать – неплохо. Том, как я рад тебя слышать!
– Дядя Арнольд, а как вам удалось позвонить мне сюда?
– Это был подарок от фирмы «А&amp;Р». Я оказался их миллионным клиентом за утро, и они присудили мне корзину с бакалейными товарами и право сделать один звонок, кому и куда я пожелаю.
– Ну, это здорово, что ты позвонил именно мне! Я ценю твою любезность.
– Я очень рад услышать твой голос. Слушай, Том, как там поживают твои родители?
– У них все нормально.
– А у твоей сестры?
– Тоже. Она сейчас в Европе.
– Это хорошо. А ты сейчас где? Я не разобрал, что там сказал телефонист.
– Я на планете, которая называется Гармония.
– Ну и как – приятное место?
– Пожалуй, да.
– Ну ладно, желаю тебе хорошо отдохнуть. Том, я могу что-нибудь для тебя сделать?
– Честно говоря, да, – признался Мишкин. – У тебя есть под рукой карандаш и листок бумаги?
– Ты же знаешь, Том, я без них никуда.
– Тогда запиши: узел Л-1223А. Он мне просто позарез нужен.
– Записал. А что, там, где ты находишься, нету станций техобслуживания?
– Нет, дядя Арнольд, нету. Гармония – довольно отсталое место.
– Вроде Тобаго?
– Даже хуже. Дядя Арнольд, мне нужно, чтобы этот узел доставили сюда срочно, с самым быстрым из имеющихся ремонтных кораблей.
– Считай, что он уже у тебя, Том. Помнишь Сеймура Галстейна, сына Герты, лучшей подруги твоей тети Рейчел? Так этот Сеймур работает полевым экспедитором «Межпланетной системы доставки» Ф. Б. Кроули. Я сегодня же добуду этот узел, передам его Сеймуру, а он перешлет его тебе за пару часов, ну самое позднее – за день.
– Замечательно, дядя Арнольд. А его на самом деле могут доставить так быстро?
– Положись на меня, Том. Разве твой дядя Арнольд тебя когда-нибудь подводил?
– Не знаю, как вас и благодарить, дядя Арнольд!
– Не за что, Том. Желаю удачи. Позвони мне, когда вернешься домой.
Мишкин повесил трубку, откинулся назад и расслабился. Если дядя Арнольд что-то пообещал, он это сделает. Правительства могут давать обещания, которые они не в состоянии исполнить. Ученые могут переоценивать свои достижения. Роботы могут преувеличивать свою силу. Но дядя Арнольд действительно приводит мир в движение, пока все остальные стоят. Возможно, дядя Арнольд немножко скучноват, но он абсолютно незаменим. Когда Геракл держал на плечах небо, сам он при этом стоял на спине у черепахи – так вот ту черепаху тоже звали Арнольдом.

30

Мишкин и робот подошли к дереву, на кончиках ветвей которого располагались голубые глаза, обрамленные густыми ресницами. Все эти глаза повернулись и уставились на Мишкина.
– Я так и думал, что вы пойдете этой дорогой, – сказало дерево. Голос исходил из висевшего на стволе громкоговорителя. – Надеюсь, вы не станете отрицать, что вы – Том Мишкин?
– Да, это я, – сказал Мишкин. – А вы кто такой?
– Я – сборщик платежей, замаскированный под дерево, – ответил сборщик платежей, замаскированный под дерево.
– Боже милостивый! – воскликнул Мишкин. – И вы шли за мной по пятам аж до Гармонии?
– Да, так оно и было. Это весьма любопытная история. Дело было так. Мистер Оппенгеймер, глава агентства «Ультра Плюс», в котором я служу, дробил камни в местной секции тай-цзи-цюань, и на него снизошло озарение. Оппенгеймер внезапно понял, что сущность жизни заключается в завершенности и что человек должен оценивать свою жизнь исходя из того, насколько тщательно он исполнил отведенную ему в этой жизни роль. До этого Оппенгеймер был человеком беспечным. Он делал как все: собирал те долги, которые легко было собрать, в трудных же случаях изрекал несколько зловещих угроз и посылал все в болото. Потом Оппенгеймер достиг сатори. «К черту посредственность! – решил он. – Я возглавляю агентство по сбору этих платежей. Следовательно, я должен действовать с этических позиций и стремиться к целостному и завершенному сбору платежей. Возможно, мир не поймет меня, но кто знает вдруг будущие поколения смогут оценить исключительную чистоту моих намерений?»
Так Оппенгеймер вступил на мучительный, донкихотский путь, который может за какой-нибудь год привести его к банкротству. Он созвал всех сотрудников в зал совещаний.
– Джентльмены! – сказал Оппенгеймер. – На этот раз мы будем собирать все. К дьяволу полумеры! Наша цель – стопроцентные выплаты. Пусть нас считают маньяками! Следуйте за должником – не важно, сколько он задолжал, доллар или миллион. Идите за ним хоть на Сан-Себастьян, хоть на Самоа, хоть на Самбал-5, если нужно, и не беспокойтесь о том, сколько это будет стоить. Отныне мы следуем принципам, а принципы всегда непрактичны. Парни, мы опрокинем принцип реальности! А теперь идите и собирайте все долги – до полного завершения.
– Его речь по стилю совершенно четко относится к концу 1960-х годов, – сказал робот. – А у нас сейчас 2138 год или что-то около того. Нестыковочка, однако.
– Иди в задницу! – огрызнулся автор.
– Это был призыв к оружию, – сказал сборщик платежей, прикидывающийся деревом. – Вот почему я здесь, на Гармонии, мистер Мишкин. В результате видения, явившегося одному человеку, я прибыл сюда, чтобы собрать ваши долги, не считаясь со временем, хлопотами и издержками.
– Прямо не верится! – сказал Мишкин.
– И все-таки дела обстоят именно так. Я располагаю векселями по всем вашим задолженностям. Ну что, будете платить или подождете, пока я рассержусь?
– О каких долгах идет речь? – спросил Мишкин.
– Прежде всего о налогах в пользу государства, штата и города. Как насчет задолженности за прошлый год?
– Понимаете, год был тяжелый…
– Вы задолжали дядюшке Сэму восемь тысяч семьсот пятьдесят три доллара. Дальше. Алименты на детей. Решили на годик о них забыть, а, Мишкин? Бедной покинутой Марции и маленькой Зельде вы должны кругленькую четырехзначную сумму. Кстати, Марция завела себе нового друга, а малышку Зельду исключили за неуспеваемость из Маленького Красного колледжа. Марция просила передать вам, что у нее все в порядке, что она еще никогда не чувствовала себя так хорошо и желает получить каждый цент, который вы ей задолжали, иначе она загонит вас в могилу с такой скоростью, что у вас зубы узлом завяжутся. Еще она добавила, что благодаря психоанализу наконец достаточно укрепила свое эго, чтобы сказать вам, что вы всегда были вшивым ублюдком и что у всех просто челюсти отвисают, когда она рассказывает, что на самом деле вы – тайный извращенец.
– Это так похоже на Марцию… – вздохнул Мишкин.
– Идем дальше. Вы задолжали тысячу долларов Марти Баргенфельду. На тот случай, если вы вдруг забыли, напоминаю: Марти – ваш лучший друг. Или был таковым. Я хочу сказать, что Марти по-прежнему считает вас своим другом, но вы по необъяснимой причине охладели к нему. Некоторые даже сказали бы, что вы его избегаете. Однако единственное его преступление заключается в том, что он одолжил вам денег в тот момент, когда вы в них отчаянно нуждались, а именно когда разводились с Марцией и должны были оплатить аборт Моники.
– А как там Моника? – поинтересовался Мишкин.
– Без вас она чувствует себя отлично. Она вернулась в Париж, работает продавщицей в «Галерее Лафайет». Она все еще хранит нитку деревянных бус стоимостью в восемьдесят центов – единственный подарок, который вы ей сделали за время вашего бурного четырехмесячного романа, каковой вы называли «самым волнующим за всю мою жизнь».
– Я был разорен, – попытался оправдаться Мишкин. – И потом, она всегда говорила, что терпеть не может подарков.
– Но вы-то понимаете, что она думала на самом деле, а, Мишкин? Ну да ладно, я вам не судья. Меня тошнит от вашего поведения, осуждаемого любой этической системой, но это мое личное дело и вас оно не касается. Теперь мы переходим в аптеку Бавхауса, что на Бэрроу-стрит, 31, к толстому дружелюбному Чарли Дюку, который с тех пор, как вы впали в зависимость от лекарств, продавал вам дексамил в капсулах, дексадрин в таблетках, либриум, кабритол, нембутал, секонал, дориден и другие препараты в поразительных количествах, – и все на основании просроченного рецепта на фенобарбитал, – и продолжал продавать их до тех пор, пока два года назад не запахло жареным и он не вернулся к торговле эскедрином и губной помадой. Его вы ободрали на сто восемьдесят шесть долларов.
– Чарли и так сделал на мне неплохие деньги, – сказал Мишкин. – Он всегда брал с меня двойную цену.
– Вы об этом знали изначально. Вы хоть раз выразили ему свое недовольство?
– Ну, я так или иначе собираюсь рассчитаться с ним, как только у меня появятся деньги.
– Но у вас никогда не будет достаточно денег, чтобы рассчитаться за транквилизаторы, которые вы покупали в прошлом году, не так ли, а, Мишкин? Мы все не без греха, но это уже просто мерзко.
– Я могу все объяснить! – сказал Мишкин. – Я хочу сделать заявление и прошу, чтобы его занесли в протокол. Факты всегда можно интерпретировать по-разному. Мне нужно время, чтобы взять себя в руки.
У робота в руке появился топор. Он шагнул вперед и проворно обрушил этот топор на сборщика платежей, который тут же и скончался.
– Но я как раз хотел объяснить… – сказал Мишкин.
– Никогда ничего не объясняй, – назидательно сказал ему робот. – Избегай лентяев. Не повторяй чужих ошибок.
– А какую ошибку допустил я? – спросил Мишкин.
– Это будет сказано, – ответил робот.

31. Используйте реальный мир для развлечения

Наслаждайтесь визитом в реальный мир! Приобретите человеческий опыт – самый очаровательный из всех!
Теперь вы тоже можете испытать плотскую любовь, неоправданный гнев, вероломство. Вы можете узнать, что такое скука, внутренняя опустошенность, апатия и депрессия.
Радость вашей «жизни» медленно утекает прочь! Почувствуйте неизбежность «смерти», о которой вам «известно», что это погружение в чистое «ничто».
Живите противоречиями! Заведите себе жену и вожделейте к другим женщинам; обладайте ими – и нигде не получайте удовлетворения.
Заведите детей – и почувствуйте беспокойство, любовь, ненависть.
Научитесь тревожиться за свою собственность! Переживайте за свою работу; отождествите себя с тем, чем вы владеете.
Почувствуйте, что такое трусость!
Отравите ваши чувства наркотиками!
Живите с беспробудно спящей моралью, освещаемой тревожащими вспышками «чего-то другого».
Испытайте остроту стремления к «лучшей жизни», боритесь за нее и никогда не достигайте.
Находитесь под воздействием внешних и внутренних стимулов. Будьте пассивны, подчиняйтесь силам, которые не можете взять под контроль.
Заведите себе убеждения, веру, симпатии и антипатии – и все это безо всяких разумных причин!
Почувствуйте отравление верой! Трепещите от религиозной страсти! Не откладывайте это в долгий ящик!
Ангелам моложе 20 000 лет вход в реальный мир дозволяется лишь по письменному разрешению, подписанному лично Господом Богом.

32

– Не связывайтесь вы больше с этой гипномедициной! – сказал Мишкину Механизм Общей Поддержки Жизненно Важных Органов (или МОПЖВО). – Используйте лучше меня. Я хороший, полезный, красивый и послушный. Вам никогда не придется беспокоиться из-за того, что я сломаюсь и перестану функционировать.
– Вы хотите сказать, что никогда не ломаетесь? – спросил Мишкин.
– Это заявление было бы чересчур смелым. Все сотворенные вещи подвержены порче и поломкам. Ничто не застраховано от неисправности. Наиболее существенный вопрос – как с этими поломками управляться?
– Ну и как же с ними управляться? – спросил Мишкин.
– Если говорить обо мне, – сказал МОПЖВО, – то я обладаю набором бесконечно продублированных внутренних ремонтных систем. Если во мне произойдет поломка, я немедленно починю себя, используя наиболее подходящую к данному случаю систему. Если подходящая система окажется неисправной, я автоматически тут же переключусь на другую.
– Но количество ваших систем все-таки конечно? – спросил Мишкин.
– Да, разумеется. Однако число возможных комбинаций и перекомбинирований моих систем и подсистем достаточно велико, чтобы в быту можно было употреблять слово «бесконечно».
– Поразительно! – восхитился Мишкин.
– Да, я очень необычный механизм и в совершенстве удовлетворяю всем вашим нуждам. Я могу самостоятельно заботиться о себе. Все, чего я желаю, – это служить вам.
– А что именно вы умеете делать?
– Я умею жарить яичницу, стирать белье, аккомпанировать себе на банджо – вот лишь немногие из моих талантов.
– Это звучит чудесно, – сказал Мишкин. – Я подумаю над вашими словами. Но сейчас я должен указать вам на тот факт, что ваша правая передняя шина спущена.
– Проклятие! – воскликнул МОПЖВО. – Как это некстати!
– Но вы же можете починить ее с помощью своих бесконечно продублированных ремонтных систем, ведь так?
– Боюсь, что нет, – сказал МОПЖВО. – Это необъяснимый недосмотр когда-то сконструировавших меня инженеров. Черт подери! Пора возвращаться к старой чертежной доске.
– Мне очень жаль, – сказал Мишкин.
– И мне, – согласился МОПЖВО. – Мы могли бы идеально подойти друг другу, если бы вы не были так привередливы.
МОПЖВО повернулся, не произнеся больше ни слова, и захромал прочь. Со стороны он выглядел хрупким, трогательным и немного смешным. Сразу после его ухода с ближайшего дерева упали три листика.

33. О распространении и быстром увеличении численности дополнительных монтажных систем

Орхидиус наблюдал за всей этой сценой. Мишкин спросил его, что он думает по этому поводу.
– Мне непонятен один момент, – сказал Орхидиус.
– Какой?
– Насчет трех упавших листиков. Почему они упали именно в это мгновение?
– Может, это было просто совпадение? – предположил Мишкин.
– Мне приходилось слышать, как машины разговаривают, а животные им отвечают, – сказал Орхидиус. – Люди появлялись и исчезали загадочным образом, явно имея свои тайные цели. Все имеет свое значение. Но три листика, падающие именно тут и именно сейчас! Вы слыхали что-либо подобное?
– Лично меня больше интересуют чудеса, – сказал Мишкин.
– Меня тоже, – согласился Орхидиус. – Но мы с вами по-разному относимся к вопросу о том, что такое чудо.
– А что вы ищете? – полюбопытствовал Мишкин.
– На самом деле – не знаю, – признал Орхидиус. – Но надеюсь, что интуитивно узнаю это, как только найду. А что ищете вы?
– Не помню, – ответил Мишкин. – Но думаю, что узнаю эту штуку, когда увижу.
– Возможно, так даже лучше: не знать, что ты ищешь, – глубокомысленно заметил Орхидиус. – Знание способно помешать поискам.
– А я и не знал, что так бывает, – сказал Мишкин.
– Вы полагаете, это заблуждение? – нетерпеливо спросил Орхидиус. – Мне всегда хотелось впасть в настоящее заблуждение. Так сказать, заблудиться по-настоящему.
– В жизни не видал такого легкомыслия! – не выдержал робот.
– А я полагал, что легкомыслие – вполне допустимый путь к спасению, – мягко произнес Орхидиус. – Так это или нет, но это мой путь. А теперь мои искания влекут меня дальше. До свидания, джентльмены.
На опушке леса Мишкин и робот увидели хижину, на двери которой красовалась корявая надпись: «Гостиница „На четырех ветрах“». На пороге стоял Орхидиус, одетый в домотканую рубаху и кожаные штаны. Он поприветствовал путников.
Мишкин удивился, встретив своего друга здесь в роли хозяина гостиницы, но Орхидиус заверил его, что нет ничего более естественного. Он рассказал, как пришел сюда. Он устал, ему хотелось пить, а больше всего его терзал голод. Набрав трав и овощей, он сварил суп. Затем поймал кролика и потушил его.
Пришло еще несколько человек, усталых и голодных. Орхидиус поделился с ними тушеным кроликом, а они помогли ему построить хижину. Стали приходить другие люди. Орхидиус их кормил. Иногда у них были деньги, иногда не было, но обычно они тем или иным способом расплачивались за еду. Им казалось совершенно естественным, что гостиница должна быть именно здесь, а не где-нибудь в ином месте, и что ее должен содержать Орхидиус. Им даже в голову не приходило, что Орхидиус просто шел мимо, как и они сами, и что его, возможно, тоже ждут другие места и другие обязанности. Они считали Орхидиуса естественной и необходимой частью местного пейзажа, поскольку верили, что если путники нуждаются в гостинице, то она просто обязана появиться. А согласно вселенским законам, в комплект каждой гостиницы входит ее хозяин.
Через некоторое время Орхидиус согласился с этой точкой зрения. Он повесил объявление о том, что гостинице требуется горничная. Он жаловался, что кролики теперь пошли не те, что прежде. Он подозревал в каждом посетителе санинспектора. Он строил планы расширения гостиницы, собирался купить автомат, делающий мягкое мороженое, и добиться привилегий от Говарда Джонсона. А кроме того мечтал посадить вокруг гостиницы пальмы и устроить скрытую подсветку.
– Но как вы ухитрились вляпаться в эту историю? – спросил Мишкин.
– Тогда это казалось вполне разумным, – ответил Орхидиус. – Да и сейчас кажется таковым.
– Мне, пожалуйста, одноместный номер с душем, – попросил Мишкин. – И канистру бензина для моего робота.
– Обычного или особого? – спросил Орхидиус, потом внезапно разрыдался и написал записку: «Гостиница закрывается по причине того, что ее хозяин вновь последовал своим Путем». Он повесил записку на дверь и ушел в неизвестном направлении, не взяв с собой ничего, кроме телевизора на батарейках и пары золотых слитков.

34

Мишкин и робот пошли дальше. По дороге им попалось дерево, на стволе которого было вырезано: «Здесь был Орхидиус, идущий своим Путем».
На другом дереве красовалось: «Этот Путь принадлежит Орхидиусу».
На третьем: «Вы все – лишь эпизодические роли в фильме, имя которому – „Жизнь Орхидиуса“».
– Что-то мы слишком часто встречаемся, – заметил Мишкин. – Вам не кажется, что мы – одна и та же личность?
– Ни в коем случае, – отрезал Орхидиус. – Вы логичны, реалистичны, целеустремленны, у вас есть собственная личность, собственная история и даже некоторые характерные черты, в то время как я – абстрактный образ, который скользит по миру без причин и целей.
– Мой путь предопределен свыше, – сказал Мишкин. – Это тоже необычно. Со мной происходит слишком много всяких событий. Я не могу противостоять переменам.
– И я не могу. Возможно, мы неправильно действуем.
– Вы оба действуете правильно, – подал голос робот, – и вы – один и тот же человек и в то же время – разные люди, и вы идете одним путем, даже если пути ваши разные.
– А не мог бы ты объяснить, что все это значит? – спросил Мишкин у робота.
– Нет, не могу, – ответил робот. – Роботам позволено иметь лишь небольшой запас мудрости, а я сейчас израсходовал все, что мне было отпущено на неделю.
Всю неделю робот был в состоянии лишь поочередно переставлять ноги. Он не мог ни смазывать себя, ни выполнять простейшие поручения и даже на самые простые вопросы отвечал до смешного нелепо.
Через неделю он восстановился и мог бы объяснить, что все это значило. Но Мишкин не стал ни о чем спрашивать. Мишкин любил, чтобы его еда была хорошо приготовлена, а одежда – тщательно выстирана. Ему не хотелось менять хорошего слугу на мудреца сомнительной квалификации. А робот и сам не возражал.

35. Доктор сопоставлений

– Великий Скотт Макгрегор, я верю, что каким-то необъяснимым образом мы прошли через лицевую сторону поперечника пространственно-временного континуума и действительно вернулись на Землю и теперь видим все через измененные топологические пропорции, что свидетельствует о тончайших переменах, происшедших в нашем восприятии реальности!!!

36. Празднество разума

Особые технические приемы, пробудитесь!
Загипнотизируйте себя и станьте собою. Возбудите свои центры восприятия. Не подчиняйтесь сигналам, исходящим от бесчувственных старых сенсоров. Доверьтесь вашему внушению. Доверьтесь вашему самовнушению. Доверьтесь вашему автоматическому самовнушению. Новые технические приемы зависания подсознания позволят вам подсознательно автоматически загипнотизировать себя, даже не подозревая об этом!!!
Обходитесь без наркотиков при переживаниях, которые стимулируют наркотическое стимулирование переживаний, которые можно достичь только посредством общения с Высшим Сознанием.
Наслаждайтесь во сне сексуальным общением без партнера.
Придайте вашему разуму мощность компьютера: вы можете сделать это/это может сделать вас.

ВЫХОД ЧЕРЕЗ ВХОД! ВЫХОД ЧЕРЕЗ ВХОД! ВЫХОД ЧЕРЕЗ ВХОД! 

Продаются или сдаются внаем следующие маги: упитанный индийский мастер – говорит на непостижимо цепком английском языке, носит тюрбан, готов к перевозке. Китайский мастер – обладает таинственной улыбкой и набором инструментов для иглоукалывания, никогда не верил в коммунизм, предпочитает путешествовать. Британский мастер – специализируется на дисциплине, именуемой «ментальная ограниченность как путь к свободе», не верит в социализм, слушает тяжелый рок. Американский мастер – бисексуально-полярен, давно ни во что не верит, учитель общего пути сурового индивидуализма, знает большое количество мандал, мантр и ятр, пользуется рациональным мистицизмом для достижения источаемых разумом прагматических эффектов, обладает обезоруживающей мальчишеской улыбкой, носит кожаные штаны с бахромой, не верит в причинно-следственные связи, но все же платит налоги, по шкале шизофрении имеет отметку 35,2, сексуально раскован, не считая тех моментов, когда охвачен беспокойством…

Орхидиус посетил Празднество Разума. На нем была головная повязка, свободное одеяние и сандалии. Он широко употреблял священные жесты великого могущества и бережливости. Он завел собственный шатер и два дня с большим успехом предсказывал будущее, но на третий день вернулся к предыдущему воплощению и превратил шатер в палатку, торгующую хот-догами.
Мишкин бродил, глазел на празднество и ел сахарную вату. Его, как и всех окружающих, одолевали противоречивые воспоминания о временах молодости. Он улыбался вежливо и пренебрежительно, как и все вокруг. Но это не отражало его истинного отношения к происходящему. Мишкин был тайным пилигримом. Он жаждал отделаться от своей сумки, от круга принуждений, от смущения, от скучной новизны. Как и прочие присутствующие.
А когда начнется экстаз?

37. Маг раскрывает тайны

Вопрос:  Приближение к просвещению включает в себя определенное противоречие, которое служит примером двойственности личности управляющего людьми мудреца. Проблема всегда сводится к одним и тем же вопросам: почему вождь предал нас? Он счел нас недостойными? Или предательство – это тайное деяние любви, совершенное для того, чтобы позволить нам самостоятельно разработать завершающий этап наших судеб? Или вождь утратил свою силу? Или, возможно, у него вообще никогда не было никакой силы? В какую же историю мы влипли?
Ответ:  Возможно, это проявление божественной двусмысленности: сложности громоздятся друг на друга, все вещи и явления превращаются в нечто иное, во всем царит неопределенность. Такая фабула вас устроит? А как насчет того, что любой маг сочетает забаву с выгодой? Он вас надувает. Вы рассуждаете о божественной духовности, а он потихоньку посмеивается в свой вышитый рукав. Не очень хорошо с его стороны. Это вам больше нравится?
В.:  Но что здесь происходит? Почему ничего не срабатывает?
О.:  Должен ли я взять вас за руку? Отлично, но куда я должен вас препроводить? Конечно, я мог бы навести порядок, и мы все станцевали бы менуэт. Не хотелось бы вас смешить, но на самом деле существует некоторый предел. Вы действительно хотите прогуляться по английским паркам, которые обещают вам рекламные проспекты? Возможно, вам это и вправду понравится, но как быть со мной? Мне тоже хотелось бы развлечься. Ну вот, я заговорил, как раввин, читающий нравоучения, и я замечаю, что Мишкин как раз попал в очень интересную ситуацию, так что давайте заглянем в дом на Ивовой Дороге и посмотрим, что там происходит.

38

– Но, профессор Макинтош, с чего вы взяли, что мы действительно вернулись на Землю?
Профессор мягко улыбнулся и взмахнул тростью.
– Видите вон те цветы? Это Hemerocallius fulva, в просторечии именуемая лилией-однодневкой. Они широко распространены на территории Соединенных Штатов. Как вам известно, сии оранжевые цветки раскрываются лишь на один день, – хотя это еще не является неопровержимым доказательством, но уже достаточно весомое косвенное свидетельство, – словно форель в молоке, как сказал Торо.

39

Мишкин ухватился за начавшее расплываться лицо. Нос растаял и перетек на щеку, глаза объявились среди волос, рот размягчился и размазался, все выступы расползлись какой-то дурацкой замазкой, и Мишкин скользнул по неизменному щебету ласточки, и дальше, через ночь, в Огайо, с ее цикадами, хрипло стрекочущими в живых изгородях, и проводами, чернеющими на фоне неба, словно диаграммы, отражающие твою жизнь.
Все было так и не так. Больше всего это походило на тихие летние ночи в старом доме в Рашморе, штат Миссисипи, когда почти непереносимая сладость льнет к влажной ткани, обтягивающей ягодицы спящей девушки, и вы, несмотря на всю вашу молодость, понимаете: то, что с вами происходит, придет и уйдет, а темная извилистая река – мать прошлого, спутница настоящего, плакальщица невозвратного будущего – останется навсегда.

40. Музей Мишкина

Рогатка.  С этим оружием в руках Мишкин проложил себе путь сквозь бесчисленные фантазии. Позже он сменил рогатку на «М-1» и теперь прокладывает путь через те же самые фантазии.
Обертка от масла.  Как-то раз Мишкин съел целый фунт масла за один присест и запил его квартой холодного молока. Теперь он живет вдали от дома и питается крайне умеренно.
Индейская военная дубинка.  Мишкин сделал ее в лагере. В том же самом лагере он сделал Мэри Лу Уоткинс, но другим способом. Позднее Мишкин таким же способом сделал множество народу. Теперь он путешествует.
Заплесневелый номер газеты «Старый Черный Джо».  В детстве Мишкин не думал о неграх. Теперь, став взрослым, он не думает о черных. Но он говорит о них и видит их во сне.
Моментальный снимок матери Мишкина в возрасте двадцати трех лет.  Мишкин считает, что плохо заботится о своей матери. Он также считает, что мало думает и о себе.
Учебник санскрита.  Когда-то Мишкин хотел выучить его, чтобы читать «Упанишады» в оригинале. Теперь он не читает их даже по-английски.

41

Мишкин вознесся на небо на огненной колеснице и встретился там с Господом Богом. Он пал ниц перед Богом и воскликнул:
– Господи, я грешен! – Ему показалось, что в данной ситуации эти слова будут наиболее уместны.
Но Бог улыбнулся, поднял Мишкина и заявил:
– Скорее следует сказать, что это я грешен. Твои грехи – всего лишь недостатки, которые я вложил в тебя, дабы проверить тебя, и ниспослал тебе тяжкие испытания, дабы ты мог преодолеть их. Такой способ действий может показаться несколько странным, но именно он категорически рекомендуется на сто второй странице бестселлера «Быть Богом – непростое дело». Этот труд был создан на симпозиуме парижских интеллектуалов и американских хиппи и опубликован Божественным институтом, который имеет свои представительства в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Ибице и Катманду. Предисловие написал ваш покорный слуга.
– Я не выдержал решающих испытаний, – сказал Мишкин. – Я подлый, гадкий, алчный и эгоистичный человек.
– Только не впадай в мазохизм, – посоветовал Бог. – Здесь есть и любовь, которая превыше понимания, и понимание, которое превыше любви. Разве не говорил я, что последние станут первыми?
– Ты добр, – сказал Мишкин. – Но я действительно не понимаю.
– Понимание – это пройденный этап, – изрек Бог. – Успокойся, Мишкин, в твоих сомнениях нет ничего странного. А теперь мне, пожалуй, пора отдохнуть.

42

– Я думаю, – сказал Мишкин, – что пришло время подвести итоги и перейти к действиям.
Загрохотали двигатели космических кораблей. Где-то заплакало дерево.
– Возможно, я плохо понимаю, что мне нравится, зато я отлично знаю, что мне не нравится! – заявил отец Мишкина.
Если верить Анджеле, соседи были тайной.
– Не принимайте ничего в расчет.
– Но что вы называете тайной?
Клер не могла этого объяснить, но интуитивно она чувствовала, что пришло время подвести итоги и перейти к действиям.
– Так дело не пойдет.
Мишкин знал, что это правда и неправда. Он любил Клер и ненавидел ее за это. Это был сложный мир, но что с того?
Мишкину нравились сложности.
«Прошу прощения, капитан, похоже, у спускового механизма полетела несущая ось».
Что-нибудь в этом духе, но без перехлестов. Ему нравились сюжетные линии, за которыми можно следить, размышляя при этом о своем.
– Убери от меня эту дрянь! – сказала Алиса. – И вообще, это не твое дело.
Не мое дело? Тогда зачем суетиться, возводя дворцы из сковородок, зачем искать драгоценный камень в голове жабы? Подлежащее и сказуемое следует согласовывать – с этим никто не станет спорить, чего нельзя сказать о других темах.
Мишкину стало любопытно, как выглядит космический корабль. С чем его можно сравнить? С ним самим? «Космический корабль точь-в-точь похож на космический корабль». Джейн покачала головой. Отец Мишкина тоже покачал головой. Мишкин попытался поиграть на флейте. У него ужасно чесалась кожа. И еще ему хотелось придумать, с чем можно сравнить космический корабль. Только чтобы не с ним самим. Мишкин решил купить игрушечный космический корабль и описать его.

43. Специалист называет Око Космоса главной причиной одержимости

Глаза Мишкина устремились на представшее перед ними зрелище и превратились в то, что увидели. Глаз является мощным органом адаптации. Мишкин также является мощным органом адаптации. На глазах Мишкина лежало проклятие. Теперь он увидел спаржу и яйца, сваренные вкрутую, и превратился в то, на что упал его взор.

44. Доктор Мишкин проводит операцию

Мишкин жестом исследователя прикоснулся к голове юной девушки. Потом он быстро поднял вверх две защелки, разделил череп пополам и достал оттуда микросхему. Вскоре Мишкин обнаружил неисправность и исключительно компетентно ликвидировал ее, имея в качестве подсказки лишь инвентарный список, расположенный на внутренней поверхности левой половинки черепа. Затем он снова совместил половинки черепа, проследив, чтобы защелки встали точно на место. Девушка заморгала и проснулась, излечившись от нервного тика и ночного энуреза.

45. Преждевременные выводы

Несчастный Рамсей Дэвис напоролся на декоративную железную ограду между Тринадцатым и Пятидесятым. О хорошенькой застенчивой Маргарет Онгер мало что известно. Последний раз ее видели, когда она уносилась в бескрайние просторы Арктики на воющей собачьей упряжке, завывая не хуже своих псов. Псы переговаривались между собой: «Гав, приятель, ну и странная же здесь местность! Хорошо бы поскорее выбраться отсюда». Юный Дэвид Брумсли умер в корчах, лицо его исказил ужас. Сам Мишкин был превращен в репу злым волшебником и по рассеянности съеден Ричардом Саутеем с Чаринг-Кросс. Ормслей никогда не умирал. Он и поныне живет в Сан-Мигеле-де-Альенде, но его нос скончался в довольно необычном дорожно-транспортном происшествии. Орхидиус отбывает в Фулсомской тюрьме десятилетний срок за мошенничество. Он клянется, что ни в чем не виноват. Желающие оказать ему материальную поддержку могут пересылать деньги автору – автору, а не издателю! – а я сделаю все, что смогу, чтобы поддержать этого бедолагу. Разнообразные существа, упоминавшиеся в данном опусе, умерли при разнообразных обстоятельствах. Автор этих строк хотел бы отойти в мир иной с рычанием, но, возможно, ему придется ограничиться сопением. Мир вам. А тем, кто ложится спать, – спокойного сна.

46

Мишкин изящно скользил по жизни, то и дело останавливаясь, чтобы переодеться в джинсовую рубашку, замшевые штаны и черную бандитскую шляпу, и делая паузу, чтобы съесть незапланированную пиццу. Мишкин, с его прищуром, выработанным ветром времени, с еле заметной улыбкой, с желваками, перекатывающимися на скулах, с мускулистыми руками, крепко сжимающими штурвал мечты. Мишкин, принц шутов, с его клоунской усмешкой и лживостью мальчишки-рассыльного. Можно ли назвать его стихийным бедствием? Мишкин, с его сияющей волшебной улыбкой и обаятельными манерами, твердо идущий своим путем. Мишкин купил себе билет на все аттракционы и отчаянно цеплялся за свое «я», когда веселая карусель разметала его образы, подобно сухим листьям. Мишкин притворялся самим собой.

47

Мишкин сидел в Театре Памяти и чесал промежность. На ярко освещенной сцене появилась картина, изображающая женщину с ребенком на руках. Мишкин узнал в них свою жену и ребенка. Раздался величественный голос:
– Что ты чувствуешь, Мишкин?
– Я чувствую зуд в промежности, – послушно ответил Мишкин. – И еще я испытываю ощущение, что я забыл заполнить налоговую декларацию за этот год.
Кислота – это усилитель. Мыло – производитель эмульсии. Сделайте ваш выбор.
Если вы не докопались до поврежденных хромосом, купите себе хромосомы получше.
Обычно я боялся, что сошел с ума. Теперь я боюсь, что я с него не сошел.

48

Дорогой Том!
Я тут подумал – а почему бы не написать письмецо старому приятелю, не узнать, как он там, а заодно рассказать, как идут дела у наших общих друзей и знакомых, ну, и у меня, конечно. Помнишь Марту? Так вот, она ушла, и на этот раз прихватила с собой гигантский топаз, который выставлялся в Исламском музее в Трапезунде. Агнесса снова расслоилась, и довольно удачно. Твоего племянника Феликса избрали полноправным магистром новоэлевсинских таинств. Они говорят, что он наделен даром ясновидения, а я говорю, что нельзя позволять маленькому мальчику присутствовать при всяких непристойных обрядах. То есть якобы непристойных, поскольку мне об этом знать не положено.
Что тут у нас еще нового? Снова вернулась мода на синхронность. Все бродят в поисках озарения и случайностей. Ну, и так далее, и тому подобное.
Что касается меня, у меня все отлично, лучше не бывает. Я поздно вступил в Игру, и мне все еще приходится преодолевать множество дурных привычек. Но тем не менее я сумел овладеть основными жизненными системами, вопреки ужасному предсказанию мистера Чанга. Так что теперь я могу управлять всеми своими физиологическими процессами. Впрочем, контроль над нервной системой дается мне туговато. Я иногда даже думаю – может, плюнуть на эту затею и пойти посидеть под деревом?
Как обычно, по округе бродит множество святых, и, как обычно, почти здорово воняют. Чудакам мы вообще давно потеряли счет.
Ну вот, других новостей я и не припомню. Надо побыстрее отправить тебе это письмо. До сих пор не понимаю, почему ты предпочел приключения тела приключениям духа. Что, простительная слабость старого психа? А может, ты уже гребешь обратно к дому, собака скрытная? С тебя ведь станется заявить о каком-нибудь простеньком космическом полете, а потом нырнуть и с головой уйти в себя. (Но как ты тогда думаешь выбираться на поверхность? Задним ходом? Шуточки «сознания».)
Я лично предполагаю, что ты выбрал комплексный способ погружения в Майю, и не нуждаешься в том, чтобы я напоминал тебе о ловушках и опасностях. О таящемся внутри нас королевстве кривых зеркал ты знаешь куда больше меня. Конечно, я именно что напомнил тебе об этом, но вовсе не хотел тебя обидеть. Я знаю, что даже величайшим адептам могут пригодиться слова дурака.
Твои жены снова повыходили замуж, как ты и предполагал. Некоторые из твоих детей сменили имя – возможно, этого ты не ожидал. Хотя вполне может быть, что ты ожидал чего угодно.

Твой Отто. 

49. Не заполняйте по частям

Эти кажущиеся разрывы были изобретены и внедрены ради вашей безопасности и благополучия. Пожалуйста, не заполняйте их «логическими» связями. Эта разновидность преждевременного смыкания испортит их достоверность и доведет вас до несчастного случая – не исключено, что со смертельным исходом. Чрезвычайно тонкая абсурдность рекомендована специалистами. Помните, что низкоуровневое сканирование увеличивает сферу восприятия.
Благодарю за внимание.

Джон Макферсон, 
специальный уполномоченный Департамента общественной ментальной гигиены.

50. Шепчущие голоса

– Повторение неизбежно.
– Продолжайте разделение.
– Кто-то попытался вам что-то сказать?
– Продолжайте перестановку.
– Следует ожидать искажения.

51. Напоминание

Мишкин увидел магнитофон на ходулях. Он подошел и включил его. Тот произнес:
– Эта магнитофонная запись должна напомнить вам, чтобы вы не забыли сделать магнитофонную запись, чтобы напомнить вам не забыть.

52

– Эй, сынок, смотри сюда – вот самый большой завод причин и следствий во всей этой чертовой Галактике. Работает – проще не придумаешь. Вот в эту воронку кладем причины, а в эту – следствия. Потом машина их заглатывает, звякает, бздямкает, и вот отсюда выходит готовая продукция – прекрасно увязанные между собой причины и следствия, безукоризненно состыкованные швы невооруженным глазом не видны. Наши причинно-следственные связи охотно примет любой суд. Мы не держим всех этих новомодных идей насчет прерывистости, синхронности и прочей подобной чуши. Посмотри по сторонам: если тебя лягнет лошадь, у тебя будет сломана нога, а если у тебя болит брюхо, значит, вчера вечером ты обожрался итальянскими сосисками. Таким образом, каждый может разобраться, что к чему и что вокруг делается.
Чтоб я лопнул, если знаю, почему происходят подобные вещи! Но все-таки они происходят. Иногда причина и следствие категорически отказываются связываться между собой. Если такая штука случается и мы не можем ее объяснить, мы называем это Господней волей. Так что, я думаю, с тобой все произошло по воле Господа, и нам следует упасть на колени и вознести молитву.

53

Мишкин шел вдоль строя. Парень, стоявший крайним слева, слушал транзисторный приемник, включенный так, что до Мишкина доносилось лишь неразборчивое бормотание. Парень что-то услышал, повернулся к соседу справа и прошептал:
– Ребята, мы живем для того, чтобы завтра сдохнуть! Передайте дальше…

54

Том Мишкин и Джеймс Бредли Сунер сели за обеденный стол. На стол выскочил мышь и начал расставлять тарелки, подавать соусы и нарезать ростбиф.
– А что, он всегда здесь прислуживает? – поинтересовался Мишкин.
– Я признаю, что данная ситуация довольно любопытна, – с достоинством ответил мышь. – Позвольте мне кое-что объяснить. Во-первых, я – еврейский мышь. Во-вторых…
– Накроешь ты стол или нет, черт тебя побери?! – рявкнул Сунер.
– Только не надо так переживать! – сказал мышь и вернулся к сервировке стола.
– Так вот, насчет того странного происшествия, которое произошло со мной… – продолжил Сунер.

55

Игрок вытащил три карты и в отчаянии уронил руки.
– Мне никогда не везло с картами, – воскликнул он, – но это уже ни в какие ворота не лезет!
Он достал из кармана револьвер и выстрелил себе в висок.
Другой человек сел на его место, взял его карты, усмехнулся и поставил на кон свою жизнь.
Заляпанный белым ландшафт. Белая птица горечи. Белые глаза. Белые ноги. Белое все.
Это похоже на человека, который, услышав команду: «Запали «Честерфилд», подпалил своему приятелю пальто.
СОННЫЕ СОЛОВЬИ СОПЯТ СОФИЗМЫ.

56

– И сколько еще будут продолжаться галлюцинации? – спросил Мишкин.
– Пока не надоест.

57

– Что это? – спросил Мишкин.
– Это приспособление для создания альтернативной реальности, – ответил Орхидиус.
Размером и формой предмет больше всего напоминал страусиное яйцо. На нем наличествовал один-единственный выключатель-рычажок. По одну сторону от рычажка было написано «Вкл.», по другую – «Выкл.». Сейчас рычажок стоял на «Выкл.».
– И где ты это взял?
– Купил во «Всемирном универмаге», – сообщил Орхидиус. – Оно стоит девять долларов девяносто пять центов.
– И что, он вправду создает альтернативную реальность?
– Полагаю, что да. Я еще не пробовал.
– Но как это может быть? – спросил Мишкин. – Разве можно купить альтернативную реальность всего за девять долларов и девяносто пять центов?
– Я потому и не удержался от покупки, что прибор стоил так дешево, – ответил Орхидиус. – Однако я полагаю, он не может работать.
– А почему ты так уверен? – спросил Мишкин. – Ты же еще не пробовал его включать.
– Я не уверен, что его действительно стоит включать, – протянул Орхидиус.
– Конечно, стоит! Поверни рычажок!
– Сам и поворачивай.
– Ну и ладно, и поверну, – Мишкин взял яйцо и переключил рычажок на «Вкл.». Они подождали несколько секунд.
– Ничего не произошло, – изрек наконец Орхидиус.
– Да, наверное. Но как мы можем быть уверены, что действительно ничего не произошло? То есть, я хочу сказать, что даже если что-то и произошло, оно же все равно будет казаться нам реальностью.
– Да, действительно.
– Может, лучше выключить эту штуку?
– Какую штуку? – спросил Сунер.

58

Героического вида мужчина держит в одной руке флейту, в другой – змею. Мужчина произносит:
– Войдите!
Рогатая женщина сидит верхом на волке-оборотне. В одной руке у женщины серп, в другой – плод граната. Женщина принимает ваше пальто.
Мужчина с головой шакала, обнаженный, на ногах крылатые сандалии. В одной руке он держит свиток папируса, в другой – бронзовый диск. Мужчина произносит:
– Немедленно займите место в первых трех рядах.
Ну и сколько напоминаний вам еще требуется?

59

Картинка-загадка: посреди сельского пейзажа скрывается бог. Первый, кто отыщет его, совершенно бесплатно получит сатори. Второй приз – отдых в Гроссингере.

60

– И сколько еще будут продолжаться галлюцинации? – спросил Мишкин.
– Какие галлюцинации?

61

В двенадцать лет Мишкин так сильно возлюбил бога, что нарушил данный самому себе брачный обет.
Сегодня Мишкин снова изменил себе. Он предпочел привязанность шикарных спортивных автомобилей и замшевых курток пылкой, постоянной и безграничной любви Мишкина.
– Ваша проблема, – сказал психоаналитик, – заключается в том, что вы не способны любить себя.
– Но я люблю себя! – воскликнул Мишкин. – Правда люблю!
– И вы думаете, я этому поверю? – спросил психоаналитик. – Я вижу, вы начитались Сартра, Камю, Монтеня, Платона, Торо – вот откуда вы почерпнули представления о любви. И когда вы прекратите держаться за этот нелепый бесплодный подход?
– Я люблю себя! – разрыдался Мишкин. – Я действительно себя люблю!
– Вы продолжаете курить, – заметил психоаналитик. – Продолжаете вести вялый, пассивный, беспорядочный образ жизни. Так-то вы обращаетесь с человеком, которого якобы любите?

62

В лесной чаще Мишкину встретился апостроф. Он потерялся и теперь сидел и тихо плакал. Мишкин взял апострофа на руки и погладил его мягкую шкурку. Апостроф вцепился своими острыми коготками в плечо Мишкина. Мишкин не обращал внимания на боль и продолжал курить сигарету.
Они забрали и прокомпостировали его билет. Сперва он испытал облегчение, но потом ощутил скуку и беспокойство. Впрочем, как только ему выдали новый билет, он успокоился.
Следы уводили в лес. Мишкин пошел по следу. Он был хорошо вооружен и готов к встрече со сказочным животным. Наконец Мишкин заметил впереди какое-то шевеление и поспешно выстрелил. Он слишком поздно понял, что застрелил одну из своих аватар. Аватара скончалась. Мишкин испытал ощущение потери, которое, как и следовало ожидать, сменилось облегчением.

63. Печали человека с тысячей лиц

Человек с тысячей лиц сидел в своем временном офисе и рассматривал проблему Мишкина и запчастей. Почему-то они никак не могли встретиться друг с другом. Требуемое совмещение двух объектов в пространстве никак не происходило. Ни один поток не тек к заветной цели.
Из-за трудностей данного дела Человек с тысячей лиц оказался вынужден выдумать себя – бога из машины, – и теперь что-то косноязычно лепетал в ожидании аудиенции и пытался объяснить то, что до сих пор оставалось необъяснимым даже для него самого.
Сконструировав себя, Человек с тысячей лиц оказался связан сам с собой. Должен ли он объяснить и себя тоже? Он быстро отказался от этой мысли. Единственно, что он должен объяснить, это как Мишкину встретиться с запасным узлом к двигателю. Но и правда, как им встретиться? Действительно ли это произойдет?
– Так они встретили свой безвременный конец – Мишкин, космический шут, и узел двигателя, и в том заключалась жестокая и парадоксальная суть его шутки. Они умерли, и в тот же миг Земля упала на Солнце, Солнце взорвалось, и вся Галактика провалилась в черную прореху в ткани пространства-времени, тем самым уничтожив трагикомедию человеческого бытия, а с ним все драмы и все бытие.
Это все, конечно, замечательно, но этого просто не может быть. Мишкин и его запасной узел для двигателя должны встретиться, исходная проблема должна быть решена, все обещания должны быть выполнены, а предпосылки – получить развитие. Только после этого все может взрываться к чертям, но никак не раньше.
Итак, начнем по новой. Перед Человеком с тысячей лиц по-прежнему стояла неприятная обязанность выполнить работу, для которой он себя создал.
Он думал. Ничто не нарушало его гибельного одиночества. В сознании у него мелькали шальные понятия: «Любой наркотик, который классно тебя протащит, хорош», «Депрессия неизбежна», «Сопутствующие обстоятельства», «Париж».
Человеку с тысячей лиц пришлось сделать над собой усилие и вернуться к мыслям о запасном узле. Где эта долбаная запчасть валяется теперь? Вероятно, на Земле, на каком-то пыльном складе, ждет, пока сюжет распутается на радость начинающим психовать читателям.
– Но кому нужен читатель-псих? – прорычал Человек. Тем не менее так оно и было: Он должен был выполнить договорные обязательства перед самим собой и создать балет для кататоников.
Человек попытался взять себя в руки.
– Я потерял рассудок. Наиболее реальны несуществующие проблемы. Это не то, что мы думали.
До чего же верная мысль! Люди, живущие в зеркалах, не должны швыряться словами.
Дано: Человек с тысячей лиц подобрал фигуральную логарифмическую линейку и подходящую грамофонную иголку. Имеем: запасной узел превратился в орлиное сердце, в застывшее движение, в текущую воду, в лед. Еще имеем: зарытое сокровище, хрустальный кубок, токарный станок, смех, летучую мышь, недоношенного детеныша, коробку передач.
Это уже кое-что!
Двигаясь более уверенно, Человек с тысячей лиц заложил все имеющиеся данные в миксер и установил его на третью скорость. Затем нажал на кнопку «Результат». Выпал чистокровный скакун, оседлавший полярного медведя. Что за чушь! Хотя погодите минутку – «полярный медведь» – да, сработало: «Полярные медведи выигрывают скачки!»
А теперь прогоним полученный результат через конструктор-тренажер.

64. Суть реальности возвращается

Этим утром Джонни Аллегро был не в духе. Он водрузил на свои глянцевитые черные волосы котелок и тщательно расправил манжеты мохеровой рубашки шоколадного цвета. Теперь Джонни готов был приступить к делам.
Зазвонил телефон. Джонни поднял трубку.
– Аллегро слушает.
– Джонни? Это Гарри ван Орлен.
Перед мысленным взором Джонни возник толстобрюхий, вялый бандит, вечно небритый и с грязными ногтями.
– Ну и чего надо? – огрызнулся Аллегро. Он терпеть не мог придурков, но работа требовала общаться с ними по восемнадцать часов в сутки.
– Дело есть, Джонни. Помнишь работенку, которую мы выполняли на Южной Мейн-стрит?
– Ну, помню! – рявкнул Джонни, узнав в этом завуалированном высказывании недавнее ограбление складов компании «Вел-Райт» на Варик-стрит.
– Ну вот, мы нашли покупателей на весь инвентарь, кроме одной жестянки. Она так на нас и висит.
– Что за товар? – спросил Джонни.
– Какая-то фигня. На ярлыке написано «Узел Л-1223А для космического двигателя». Ее должны были переслать какому-то типу по имени Мишкин в какую-то дыру под названием Гармония.
– Ну так продайте его.
– Его никто не хочет брать.
– Тогда выкиньте к чертям собачьим! – Джонни швырнул трубку и нахмурился. Он терпеть не мог, когда всякие «шестерки» надоедали ему вопросами, которые любая обезьяна расщелкала бы, как орешки. Но непрошеной инициативы подчиненных Аллегро не любил еще больше.
Потом его посетила идея: а почему бы не переслать этот дурацкий узел тому типу – как там его? Мишкин, что ли? На этом можно заработать репутацию эксцентричного филантропа. Еще несколько подобных же добрых дел – и можно выставлять свою кандидатуру на выборах.
Эта идея натолкнула Джонни на странную мысль насчет noblesse oblige. Он потянулся к телефону.
В то самое мгновение дверь распахнулась и в помещение ворвались трое полицейских и автор с оружием на изготовку.
Джонни издал яростный рык. Его блестяще отточенные рефлексы позволили ему нырнуть под стол за долю секунды до того, как пули прошили место, где он только что стоял.
– Хватайте его! – завопил автор. – Ему известно, где находится этот узел!
Но Джонни уже нажал на синюю кнопку под столом. В полу открылся люк, и Джонни скатился в гараж, где его ждал «Мерседес SL-300» с работающим двигателем.

65

Несколько дней спустя профессор Джон О. Макалистер сидел на прохладной, крытой рафией веранде большого, видавшего виды дома, расположенного в пригороде Кей-Ларго. В настоящий момент профессор испытывал серьезные затруднения. Для высокого, крепко сбитого физика из Рокпорта, штат Мэн, это состояние было непривычным. Рядом с профессором находилась Лоис, его высокая, привлекательная, пышноволосая жена. Она только что вошла на веранду.
Прежде чем Лоис успела что-либо сказать, на веранду вбежал светловолосый Тай Оливер с картами в руках.
– Давайте распишем пулю! – предложил он.
– Попозже, Тай, – мягко ответил профессор Макалистер.
Тай повернулся было, чтобы уйти, но при всей своей ненаблюдательности не мог не заметить, что два человека, которых он знал около месяца, но которых уже ценил выше всех в мире, ведут себя как-то странно и неестественно.
– Что-то случилось? – спросил Тай.
Прежде чем кто-либо попытался ответить на этот вопрос, с лестницы спустилась Пэтти, младшая сестра Лоис. Ей еще не исполнилось семнадцати, но она была необыкновенно развита для своего возраста. Пэтти уселась в потрепанное зеленое кресло и скрестила длинные, превосходно очерченные ноги. Прочие составляющие ее фигуры были ничуть не хуже.
– Вот именно, Джон, – медовым голоском спросила она, – что тут случилось?
Профессор Макалистер побледнел под покрывающим его слоем загара. Он заметил, как серые глаза его жены расширились.
– Подождите минутку… – поспешно начал профессор.
Тут открылась кухонная дверь. На веранду вышли Чанг, повар-китаец, Кьото, слуга-филлипинец, и Мэри Лу, экономка с Ямайки. Они молча выстроились у стеночки. Теперь побледнела Пэтти.
Воцарилось молчание. Потом Тай сказал:
– Пожалуй, я лучше отправлюсь домой. Краска на птичьей клетке наверняка уже высохла, и я…
– Не спеши уходить, Тай, – попросила Лоис. – Сейчас появится человек, с которым тебе стоило бы встретиться.
Входная дверь отворилась, и на веранду вошел лысый, одноглазый, невысокий, худощавый мужчина в черном костюме и белокурые девушки-двойняшки.
– Думаю, теперь мы можем объяснить происходящее, – сказал Макалистер. – Во-первых, так называемый загадочный пакет, который Эд Виттэкер нашел за два дня до своего исчезновения в трюме шаланды «Клотильда», перевозящей мусор…
– Ну?! – выдохнула Пэтти.
– Это всего лишь узел от двигателя космического корабля. Он должен был быть отправлен некоему мистеру Мишкину на планету Гармония. Я в присутствии судьи Кларка переслал его в службу округа, занимающуюся срочными перевозками.
Пэтти облегченно откинулась на спинку кресла.
– Господи, а хлопот-то сколько было! Да мы с вами – просто банда идиотов!
– Возможно, – согласилась Лоис Макалистер. – Но мы до сих пор не нашли объяснения всему остальному.
Профессор Макалистер задумчиво оглядел присутствующих.
– На это, – сказал он, – может уйти много времени.
Он подошел к буфету и налил себе виски.

66

На двери было написано: «НЕПРЕРЫВНОСТЬ ИНКОРПОРЕЙТЕД». Дядя Арнольд вошел внутрь и оказался в кабинете Томаса Грантвелла.
– Я здесь по поводу моего племянника, – сказал дядя Арнольд. – Его зовут Том Мишкин. Он застрял на планете под названием Гармония, и ему позарез нужна одна запчасть, а то без нее корабль дальше не полетит. Но я никак не могу переслать ему эту запчасть.
– А вы не пробовали отправить ее по линии космических грузопересылок? – осведомился Грантвелл.
– Как же, как же, пробовал. Но они сказали, что межзвездные космические перевозки на этот год приостановлены, а потому они ничем не могут мне помочь.
– А вы их не спрашивали, как быть вашему племяннику?
– Они сказали, что до возобновления межзвездных перевозок они будут временно отрицать его существование.
– Вот оно, правительство! – сказал Грантвелл. – Бросило вас – точнее, юного Мишкина – на произвол судьбы.
– Ну так как, ваша контора может помочь парню? – спросил дядя Арнольд.
– Безусловно, – твердо сказал Грантвелл. – «НЕПРЕРЫВНОСТЬ ИНКОРПОРЕЙТЕД» существует именно для того, чтобы связывать между собой несовместимые предположения. Мы составим сценарий, который обеспечит связь между двумя различными реальностями, не повредив ни одной.
– Замечательно! – обрадовался дядя Арнольд.
Дело пошло. Всех жаб успокоили, а разнообразных слонов втайне завербовали на военную службу. Следующий этап оказался посложнее: следовало найти подходящий прорыв в реальности, повернуть истоки, оценить технические характеристики. Непосредственность скончалась в Канзасе и была заменена неподкупностью.
На подозреваемую Землю были запущены гигантские механизмы. Были организованы различные марши. Фабрика по производству входов перешла на производство выходов. Багровые дрыгли несли тьму и невидимость. Люди решали проблемы. Необходимые сделки заключались по радио и включали в себя допустимый компромисс между разумом и чувствами.
Но это было еще не все. Мир облачился в темные одежды. Некоторые давно предрешенные события умерли, так и не родившись. Напряжение нормативных причинно-следственных связей стало просто чудовищным. Начали раздаваться протестующие голоса. Возникла угроза открытого мятежа.
Тем временем автор мрачно осознал, в какую кашу он вляпался. Он рассмотрел разнообразные варианты, включающие возможность прикончить Мишкина и начать писать новую книгу – например, поваренную. Однако…

67. Странствия

– Черт бы побрал эту несуществующую игру! – воскликнул Мишкин.
В сознании автора возник узел Л-1223А во всем его великолепии. Изображение было туманным. Иногда оно напоминало микроволновую печь, иногда – «Ситроен-2-CV». Узел громыхал, как заправская рок-группа. И вонял, как бутановая горелка.

68. Сертификат нереальности

Мишкин сидел на поляне и отдыхал. Робот наслаждался псевдоотдыхом, поскольку в настоящем не нуждался. Мишкин поднял глаза и заметил, что впереди кто-то идет по газону.
– Привет! – сказал Человек с тысячей лиц. – Я отвечаю за ход событий. Я прибыл сюда лично, дабы проследить за решением проблемы.
– О чем это вы? – спросил его Мишкин. – Я просто сижу и жду, пока мне доставят узел для двигателя.
Человек состроил мину.
– Мне очень жаль, но, видите ли, мы больше не намерены поддерживать данную предпосылку. Весь этот замысел – как вы сидите на чужой планете и дожидаетесь появления запчасти – был признан нездоровым и ненадежным. А потому мы решили списать его в утиль.
– А меня что – тоже в утиль?
Человек с тысячей лиц виновато посмотрел на Мишкина.
– Боюсь, именно так и обстоят дела. Мы нашли нового героя, который займет ваше место.

Новый герой

Новый герой был человеком сложным, нестандартным, чертовски привлекательным, мужественным и универсальным. У него были свои черты, особенности и привычки. У него была душа, воля и жизненная сущность. У него была сексуальная жизнь. У него была сложная и двусмысленная история. У него была маленькая родинка на носу. У него были демонические брови. Он был сногсшибателен.
– Вот ваш сменщик, – сказал Человек. – Вы сделали все, что могли, Мишкин. Вы не виноваты, что оказались в такой никуда не годной ситуации. Но все же мы должны покончить с этой историей. Нам нужно, чтобы между нашими персонажами существовало взаимодействие. А что касается вас – ну, вы просто не имеете тех свойств, которые мы считаем необходимыми.
Мишкин немедленно обзавелся нервным тиком, заиканием, привычкой грызть губы, усами и вставной челюстью.
– Простите, но это не то, что нам нужно, – сказал Человек. – А теперь, парни, я вас оставлю, чтобы вы могли спокойно познакомиться.
И Человек превратился в дерево.

Встреча мистера Мишкина с мистером Героем

– Привет, – сказал Мишкин.
– Привет, – откликнулся мистер Герой.
– Не хотите выпить чашечку кофе? – спросил Мишкин.
– Спасибо, не откажусь, – ответил мистер Герой.
Мишкин разлил кофе, и они принялись пить его маленькими глотками.
– Неплохая сейчас погодка стоит, – сказал мистер Герой.
– Где? – поинтересовался Мишкин.
– Да в Лимбе, – пояснил мистер Герой. – Я там нахожусь в ожидании вместе с другими архетипами.
– Ну, здесь тоже погода неплохая, – сказал Мишкин.
Дерево превратилось в Человека с тысячей лиц.
– Взаимодействуйте, черт подери! – прошипел он и превратился обратно в дерево.
Мистер Герой неуверенно улыбнулся.
– Вам не кажется, что мы оба попали в неловкое положение?
– Да, пожалуй, – согласился Мишкин. – Что касается меня, то я с самого начала этой истории только и делаю, что попадаю в неловкие ситуации. Возможно, мне и вправду не мешало бы отдохнуть.
– Да, действительно, – сказал мистер Герой. – Но было бы просто здорово, если бы вы, прежде чем уйти, объяснили мне суть происходящего. Ну, в смысле, новый человек на должности, и все такое прочее… – Он запнулся и неловко рассмеялся.
– Ну, тут нечего особенно объяснять, – сказал Мишкин. – Вы просто идете себе, а с вами происходят всякие вещи.
– Э-э… то есть следует играть пассивную роль?
– Ну да, именно. Но это своего рода приключение.
– А каковы здесь мотивации? – спросил мистер Герой.
– Насколько мне известно, – сообщил Мишкин, – вам следует искать запчасть для космического корабля.
– Что-что?
– Запчасть, чтобы заменить сломавшуюся деталь в вашем корабле. Без этого он не полетит. То есть вы не сможете вернуться на Землю. А вы хотите вернуться на Землю – это такая невысказанная предпосылка. Лично я считаю, что ее следовало бы проверить. Вот такая у вас мотивация.
– Ясно, – кивнул мистер Герой. – Не фонтан, а?
– Да, это отнюдь не образец классической трагедии, – признал Мишкин. – Но что нам остается?
Мистер Герой уважительно хмыкнул.
– Такова ужасная правда. А действительно, что остается? Да, кстати, а это что за малый?
– Это робот, – сообщил Мишкин.
– А что он здесь делает?
– Я уж не помню, для чего он предназначался первоначально. Нужен он в основном затем, чтобы вам не приходилось разговаривать с самим собой.
Мистер Герой посмотрел на робота с опаской.
– Мою мать изнасиловал робот, – заметил он. – То есть это она так говорила. Робот сказал, что принял ее за холодильник. С тех пор я недолюбливаю роботов. Этот робот, он как – хороший?
Робот поднял глаза.
– Да, – холодно произнес он. – Я – хороший робот, особенно если людям хватает элементарной вежливости обращаться непосредственно ко мне, а не разговаривать обо мне так, словно меня тут нет, хотя, честно говоря, после событий последних дней я не удивлюсь, если меня действительно нет.
– Во зануда, а? – сказал мистер Герой.
– Если вам не нравится, что я говорю, вы всегда можете заткнуть себе уши, – посоветовал робот.
Мистер Герой закатил глаза и неожиданно хихикнул.
Человек с тысячей лиц превратился из дерева в Человека.
– Значит, так, – сказал он. – Прошу прощения, мистер Герой, но, похоже, вы не тот человек, который нам нужен.
– Ну и что дальше? – высокомерно поинтересовался мистер Герой. – Как я могу вам помочь, если вы сами не знаете, что творите?
– Возвращайтесь обратно в общую массу бессознательного, – распорядился Человек.
Мистер Герой принял надменный вид и исчез.
– Теперь мы снова вернулись к тому, с чего начали, – сказал Мишкин.
– Это моя реплика! – возмутился робот.
– Заткнитесь! – рявкнул Человек с тысячей лиц. – Я думаю.
Он сел на камень – высокий, мрачный, светловолосый человек с усами и чертовски привлекательной внешностью. Его длинные сильные пальцы пульсировали, когда он барабанил ими по колену, его тлеющие глаза заволокла тень. Он был поразительно красив. Но он не был счастлив. Да, не был. Возможно, он никогда не станет счастливым. Доктор Лившиц как-то раз сказал ему: «Счастье – это просто вещь по имени Джо». А Человека звали не Джо. Так что он не был счастлив, несмотря на все свое старание и всю свою искусность.

Часть II

69. И снова на прорыв, друзья!

Лодка легко скользила по заливчику. Правивший лодкой пожилой даяк умело пришвартовал хрупкое суденышко к бамбуковой пристани, соединявшей селение Омандрик с внешним миром.
Белый мужчина – американец, – одетый в ботинки с высокими голенищами, брюки для верховой езды, белую рубашку, на которой проступали пятна пота, и помятую шляпу, относительно невозмутимо наблюдал за причаливающей лодкой с тенистой веранды своего дома. Американец неторопливо поднялся и проверил патронник своего револьвера «кросс-энд-блэквелл» 38-го калибра, который он обычно носил в замшевой кобуре под мышкой. Потом, не обращая внимания на душную тропическую жару, он неуклюжей походкой спустился к пирсу.
Первым с древнего пароходика сошел высокий араб в просторном белом одеянии и желто-белом головном уборе из Хадрамаута. За ним последовал неимоверно толстый мужчина неопределенного возраста, одетый в красную феску, мятый костюм из белого шелка и сандалии. На первый взгляд толстяка можно было принять за турка, но проницательный наблюдатель, способный обратить внимание на слегка раскосые зеленые глаза, теряющиеся в складках жира, предположил бы, что видит перед собой венгра из карпатских степей. Третьим был невысокий тощий англичанин, парень лет двадцати. Его чрезмерно быстрые жесты и дрожащие руки выдавали в нем употребляющего амфетамин человека, под джинсовой курткой которого вполне может обнаружиться тускло-серая рубчатая поверхность ручной гранаты. Последней шла девушка, одетая в изящное цветастое платье. Темные волосы струились по ее плечам, на прекрасном лице не отражалось никаких чувств.
Вновь прибывшие кивнули стоявшему на причале американцу, но не перекинулись ни единым словом до тех пор, пока не добрались до веранды, оставив пилота вертолета привязывать свое судно при помощи нескольких доброжелательно настроенных местных жителей.
Они расселись по бамбуковым креслам. Слуга в белом костюме обнес гостей стаканами с ледяным джином. Толстяк приподнял свой стакан приветственным жестом и сказал:
– Вы, похоже, неплохо устроились, Джеймисон.
– Не жалуюсь, – сухо ответил американец. – Сами знаете – в здешних местах я всего лишь торговец. Делаю неплохой бизнес на изумрудах. Да тут еще водятся редкие птицы и бабочки, во внутренних районах есть несколько золотоносных речек, а одна случайно попавшая под руку безделушка навела меня на кхмерские гробницы. Ну и, конечно, время от времени мне подворачиваются всякие другие дела.
– Неудивительно, конкурентов-то у вас здесь нет, – по-английски, с безукоризненным ланкаширским произношением сказал араб.
Американец невесело улыбнулся.
– Этого не допустят местные жители. Видите ли, я для них нечто вроде божества.
– Я кое-что об этом слыхал, – подключился к разговору толстяк. – Рассказывают, что вы приплыли сюда в лодке шесть лет назад еле живой, и единственным вашим имуществом была сумка, а в ней – пять тысяч доз противочумной сыворотки.
– Я слыхал точно такой же рассказ, – подтвердил араб. – Через неделю после вашего прибытия половина здешних жителей свалилась с бубонной чумой.
– Просто мне повезло, – ответил американец, на этот раз без улыбки. – Я был рад оказать им помощь.
– Да ну?! – изумился толстяк. – Пью за вас, сэр! Я уважаю людей, которые сами куют свое счастье.
– Вы на что намекаете? – холодно спросил Джеймисон.
Воцарилось зловещее молчание. Но звонкий девичий смех разрядил обстановку.
Мужчины уставились на девушку. Джеймисон нахмурился. Похоже, он задумался, что послужило причиной такого неуместного легкомыслия. Потом он заметил, что дерганый англичанин закинул руку за спину и опустил ладонь на рукоять длинного ножа, висящего в белых кожаных ножнах между худыми лопатками парня.
– Что, сынок, зуд одолел? – со смертоносным спокойствием поинтересовался Джеймисон.
– Если одолеет, я вам сообщу, – сверкнул глазами парень. – И еще: меня зовут не «сынок», а Билли Бантервиль. Вот кто я такой и кем собираюсь быть, а любой, кто вздумает утверждать обратное, – грязный лжец, и я ему с удовольствием оторву голову… оторву голову… оторву голову… О господи, с меня сползает кожа, что случилось с моей кожей, кто поджег мои нервы, почему мой мозг кипит?! Ох, мне плохо, сердце, мое сердце!
Толстяк посмотрел на араба и незаметно кивнул. Араб достал из плоского черного кожаного чемоданчика, набитого пластиковыми ампулами с бесцветной жидкостью, шприц для подкожных инъекций и умело сделал парню укол. Билли Бантервиль заулыбался и развалился в кресле, словно марионетка, у которой отпустили нитки. Его зрачки настолько расширились, что радужка совершенно исчезла, а на худом, костлявом лице появилось выражение неописуемого счастья. Мгновение спустя он исчез.
– Скатертью дорога, – заметил Джеймисон, до этого момента молча наблюдавший за происходящим. – Зачем вам вообще понадобилось тащить с собой такого типчика?
– Он бывает полезен, – сказал толстяк.
Девушка тем временем взяла себя в руки.
– В том-то и дело, – сказала она. – Каждый из нас бывает полезен. У каждого есть нечто, необходимое остальным. Можете считать нас единой сущностью.
– Ясно, – кивнул Джеймисон, хотя на самом деле ничего не понял. – То есть каждый из вас незаменим.
– Вовсе нет, – покачала головой девушка. – Как раз наоборот. Каждый из нас постоянно боится, что его заменят. Потому мы и стараемся постоянно держаться вместе, чтобы избежать внезапной и преждевременной замены.
– Чего-то я не понимаю, – пожал плечами Джеймисон, хотя на этот раз все понял. Он подождал, пока не стало ясно, что присутствующие не намерены развивать данную тему, и снова пожал плечами. Ему вдруг стало не по себе от этого жутковатого молчания. – Полагаю, вы хотите перейти к делу? – поинтересовался он.
– Если это вас не затруднит, – вежливо сказал высокий араб.
– Не затруднит, – сказал Джеймисон. Араб внушал ему беспокойство. Вся эта компания внушала ему беспокойство. Вся, кроме девушки. Насчет нее у Джеймисона появились некоторые идеи и некоторые планы.
В пятидесяти ярдах от дома Джеймисона тщательно расчищенный участок заканчивался, и сразу за ним стеной вставали джунгли – зеленый лабиринт, бесконечное количество наугад соединенных плоскостей, бесконечно уходящих к некоему невообразимому центру. Джунгли были бесконечным повторением, бесконечным хождением по кругу, бесконечным безысходным отчаянием.
У границы джунглей стояли два человека. Хотя они и находились у самого края леса, заметить их было невозможно. Один из них – коренастый, крепко сбитый – был местным жителем; судя по зелено-коричневой головной повязке – малайцем. У него был задумчивый, грустный и напряженный взгляд.
Его товарищ был европейцем – высокий, сильно загорелый мужчина лет тридцати, довольно красивый, одетый в желтую рясу буддийского монаха. На фоне буйства окружающих джунглей странное несоответствие его внешности и одежды как-то скрадывалось.
Европеец сидел на земле, скрестив ноги и не глядя на расчищенный участок. Он пребывал в состоянии предельной расслабленности. Казалось, что его серые глаза смотрят внутрь.
Вскоре малаец сообщил:
– Туан, этот человек, Джеймисон, вошел в дом.
– Хорошо, – откликнулся европеец.
– Теперь он вернулся на веранду. Он принес какой-то предмет, завернутый в мешковину. Предмет небольшой – примерно с четверть головы слоненка.
Европеец не ответил.
– Теперь он развернул мешковину. Внутри оказался какой-то металлический предмет сложной формы.
Европеец кивнул.
– Они столпились вокруг этого предмета, – продолжал малаец. – Они довольны, они улыбаются. Нет, довольны не все. У араба на лице странное выражение. Его нельзя назвать неудовольствием, но я затрудняюсь описать это чувство. А, понял! Арабу известно нечто такое, о чем другие не знают. Этот человек считает, что владеет какой-то тайной, которая дает ему преимущество перед остальными.
– Тем хуже для него, – пробормотал европеец. – Остальных хранит их неведение. А этого человека подвергает опасности его чрезмерная понятливость.
– Ты это предвидел, Туан?
– Я читаю то, что написано, – произнес европеец. – Возможность читать – мое проклятие.
Малаец вздрогнул, очарованный и испуганный одновременно. Его переполняла жалость к этому легко уязвимому человеку с его необычным даром.
Европеец произнес:
– Теперь металлический предмет находится в руках у толстяка. Толстяк дает Джеймисону деньги.
– Туан, но ведь ты даже не взглянул в их сторону!
– И все же я это вижу.
Малаец встряхнулся, словно пес, выбравшийся из воды. Этот кроткий белый человек – его друг – обладал огромной силой, но и сам был жертвой еще большей силы. Нет, лучше об этом не думать. У него самого судьба иная, и благодарение богу, что он распорядился именно так.
– Теперь они вошли в дом, – сказал малаец. – Ты об этом знаешь, Туан?
– Знаю. Я не могу не знать.
– И ты знаешь, что они делают в доме?
– И этого я тоже не могу избежать.
– Скажи мне только то, что я должен услышать! – попросил малаец.
– Это я тебе и говорю, – сказал европеец. Потом, не глядя на малайца, он произнес: – Ты должен покинуть меня, покинуть эти места. Ты должен уехать на другой остров, жениться, завести свое дело.
– Нет, Туан. Мы с тобой идем в одной упряжке. Этого не изменить. Я знаю.
– И я. Но иногда я надеюсь, что ошибусь хоть раз. Я дорого бы дал за возможность ошибиться.
– Это тебе не свойственно.
– Возможно. Но все же я надеюсь. – Европеец пожал плечами. – Теперь толстяк положил металлический предмет в черную кожаную сумку. Все улыбаются и жмут друг другу руки. В воздухе пахнет убийством. Нам пора уходить.
– А они не ускользнут от нас?
– Это уже не важно. Конец известен. А мы можем пойти, поесть и лечь спать.
– А потом?
Европеец устало покачал головой.
– Тебе не нужно об этом знать. Пойдем.
Они двинулись в глубь джунглей. Малаец крался с бесшумной грацией тигра. Европеец скользил за ним, словно призрак.

70

Если бы кто-то пошел по узкой тропинке, петляющей через джунгли, то на расстоянии мили от дома Джеймисона этот кто-то обнаружил бы местное селение, именуемое Омандрик. На первый взгляд оно казалось обычной тамильской деревней, ничем не отличающейся от сотни таких же деревень, рассевшихся на сваях вдоль берегов реки Семил – ленивого потока, которому, казалось, едва хватало сил нести свои темные воды через опаленную солнцем страну к отдаленному Восточно-Яванскому морю – мелкому и кишащему рифами.
Но внимательный наблюдатель, осмотрев деревню, заметил бы мелкие, но несомненные детали, свидетельствующие об упадке: соломенные крыши на многих хижинах были разворошены ветром, плантации таро заросли сорняками, на берегу валялись лодки с рассохшимися днищами. Наблюдатель также мог бы заметить черные тени, снующие между хижинами – расплодившиеся крысы настолько обнаглели, что бегали по заброшенным садам средь бела дня. Эта деталь нагляднее любой другой свидетельствовала об апатии, охватившей жителей деревни, об их усталости и упадке духа. Бытующая на побережье пословица утверждала, что если крысы начинают бегать средь бела дня, то, значит, боги отвернулись от этой земли.
В центре деревни, в хижине, вдвое превышающей своими размерами прочие дома, сидел Амхди, местный старейшина, и слушал работающий на батарейках коротковолновый радиоприемник. Приемник издавал тихое шипение, свидетельствующее об атмосферных помехах, и мигал зеленым огоньком, словно пантера в ночных джунглях. Это был предел возможностей радиоприемника – для большего требовалась антенна, а ею-то Амхди и не располагал. Но шипение помех и мигающий индикатор уже казались старику чудесами. Приемник стал его духовным наставником. Старейшина советовался с ним раз в несколько дней и утверждал, что духи предков нашептывают ему советы, а глаз духа вещает о чудесах, о которых нельзя говорить вслух.
Тэйнин, его жрец, никак не мог понять, то ли старый вождь действительно верит во всю эту чушь, то ли он хитроумно использует «волшебный» приемник, чтобы избавиться от обременительных указаний Дома Ножа. Жрец в темном одеянии, с черепом священной обезьяны на лбу, стоял рядом с вождем, скрестив руки на груди. Он решил, что вождь прибегает к обману бессознательно: здесь соединились желание избежать ответственности и желание обрести веру. Впрочем, жрец не мог обвинять своего старейшину, что бы тем ни двигало: годы сурово обошлись с Амхди, и Дом Ножа не в силах был облегчить его страдания. Старика можно было понять, но это не могло помешать жрецу поступать так, как надо. У последователей Змея-Избавителя есть свой долг, и его следует исполнять, даже если для этого потребуется зажать в кулак все свои чувства.
– Что скажешь, вождь? – спросил жрец.
Старик украдкой поднял взгляд. Он выключил приемник; достать батарейки – излюбленную пищу духа – можно было только у ужасного торговца, живущего в большом доме на берегу реки, да и то с трудом. Кроме того, он уже услышал послание – тихий голос своего отца, едва не затерявшийся среди шепота тысяч других духов, молящих, проклинающих, обещающих, мечтающих связаться с живыми и покинуть свой черный дом на краю мира.
– Мой мудрый предок говорил со мной, – сказал Амхди. Он никогда не называл отца по имени и не указывал на степень их родства.
– И что же он поведал тебе, о вождь? – спросил жрец. В его низком голосе не прозвучало ни малейшей насмешки – жрец хорошо умел владеть собой.
– Он сказал, что нам следует делать с чужаками.
Жрец медленно кивнул. Это было необычно. Старейшина терпеть не мог принимать решения, и, как правило, советы духов вели к приятному ничегонеделанию. Неужели старик начал отстаивать свои права? Или это действительно был голос его отца, прославленного воина… Нет, не может быть. Этого просто не может быть.
Жрец ждал, что старейшина расскажет ему, что именно мудрый предок посоветовал сделать с чужаками. Но Амхди, похоже, не был расположен к беседе. Возможно, он почувствовал, что заполучил временное преимущество в споре, который жрец давно уже считал завершившимся. На лице старика читалось лишь привычное выражение скупости и хитрости.

71

Человек с тысячей лиц разволновался; он почти проснулся, почти узнал себя.

ДАВАЙТЕ ПОПЛАВАЕМ В БАССЕЙНЕ КОЛЛЕКТИВНОГО БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО.

– Имя?
– Протей.
– Род деятельности?
– Изменение форм.
– Пол?
– Любой.
– Парча?
– Узы.
Настойчивость приносит грандиозный успех. Вопреки боли происходит соприкосновение. Преждевременное смыкание – это ложное исцеление. Не занимайтесь предвидением.
Всякое движение есть поиск, всякое ожидание есть неудача, все поиски находят завершение в своих истоках. Совершенный образец подразумевается в первом же стежке; первое касание кисти несет в себе завершение узора. Но это знание запретно, ибо танец должен быть исполнен от начала до конца.
Первое движение – всегда посвящение.
Присутствие Мишкина можно логически вывести из его отсутствия. Запасной узел, который искал Мишкин, найден. Остается лишь найти его.
НЕ ВСЕГДА ПРЯМАЯ КОРОЧЕ КРИВОЙ.

72

Порт Аракнис расположен на уродливом клочке земли, омываемом искрящимися под солнцем водами Восточно-Яванского моря. Это типичный южноазиатский город – сущий хаос со своими неписаными и незыблемыми правилами поведения. Благоухание разнообразнейших экзотических пряных ароматов начинает будоражить обоняние путешественника, когда тот еще отделен от города многими милями морского простора. Постоянно изменяющееся сочетание запахов затрагивает потаенные чувства европейцев, что приводит подчас к непредсказуемым последствиям. Запахи будят в человеке воспоминания о событиях, происшедших не с ним; нелепые и невозможные ощущения будоражат кровь. Эта бешеная атака, направленная на чувства, не может не поразить путешественника, привыкшего к спокойным, вялым, чуть скучноватым городам Запада. Восток легко, почти без усилий проникает под внешнюю рациональную, прозаическую оболочку личности путешественника, перекраивает и изменяет его, обрушивает на него обрывки видений, мгновения ужаса и просветления, неподражаемой истомы и внезапной страсти. Приближение к Аракнису – это первый шаг в мечту.
Конечно, сильный духом европеец не обращает на это внимания. А двое мужчин и женщина, которые в предзакатный час плыли на катере по имеющему форму полумесяца порту Аракниса, вообще не принимали во внимание подобную чепуху. Их невежество было по-детски трогательным, но не защищало от невообразимого мира, который уже принялся поглощать их.
К пристани подплыли уже в сумерках. Они давно обсудили план действий, предусмотрели все мыслимые варианты развития событий, подсчитали все, кроме того, что невозможно было подсчитать.
Араб и девушка остались на катере – охранять завернутый в мешковину предмет. Толстяк сошел на берег, прошел через порт и направился в центр города, через улицу Торговцев Птицами, улицу Собак, улицу Беззаботности, улицу Множества Дверей… Названия презабавные для того, кто в настроении их читать.
Толстяк был не в настроении. На катере его укачало, и он до сих пор чувствовал себя неважно. Его нервная система пострадала от разнообразных потрясений, а он был не из тех людей, которые легко приспосабливаются к обстоятельствам.
И все же дело близилось к завершению. Теперь даже забавно вспоминать, как все начиналось. С ним связался пожилой человек. Он желал, чтобы некий предмет – часть двигателя – был доставлен некоему человеку, его родственнику, застрявшему на планете, называющейся Гармония. Этот родственник не мог вернуться на Землю, не получив запчасть для двигателя, чтобы починить вышедший из строя корабль. Дело казалось достаточно простым – обычная задачка на материально-техническое обеспечение. Однако затем возникли непредвиденные осложнения, их становилось все больше, и в конце концов начало казаться, что доставить эту деталь невозможно, по крайней мере, невозможно уложиться в такой срок, чтобы молодой родственник не превратился в старого, а то и вовсе в покойника. Потому пожилой джентльмен, будучи человеком деловым, начал подыскивать другие каналам связи. И вышел на толстяка.
Такова, по крайней мере, была его история. История как история, не хуже других. Можно сказать, почти достоверная.
Теперь дело было почти что в шляпе. Толстяку уже удалось справиться с серьезнейшими затруднениями, с которыми он сталкивался, пока разбирался с Джеймисоном, с проволочками, которые устраивали местный старейшина, его жрец и загадочный европеец из джунглей. Каждый человек остается загадкой до тех пор, пока не выяснится, что им движет, точно так же, как любая ситуация кажется сложной, пока не даешь себе труда подняться над ней. Но люди не понимают, что человек может уйти и просто оставить ситуацию нерешенной, может не пожелать разгадывать их загадки. Для такого поступка требуется обладать значительной силой, а еще большая сила воли нужна, чтобы не ломать себе голову над бесполезными вопросами – например, как запчасть от двигателя попала в захудалую южноазиатскую деревушку? Кто такой этот загадочный европеец, живущий в джунглях, и почему он интересовался этой деталью? Почему вождь после стольких лет нерешительности вдруг приобрел такую решимость? Почему Джеймисон, этот ловкач-торговец, уступил запчасть за такую смехотворную цену? Почему никто не попытался помешать толстяку и его помощникам во время отбытия? И прочая, и прочая, и так до бесконечности.
Но толстяк успешно избегал ловушек, расставленных любопытством. Он знал, что любая загадка – всего лишь недостаток сведений и что на все вопросы существует лишь ограниченное количество ответов, бесконечно повторяющихся и довольно банальных. Любопытство убивает. Нужно просто отмахиваться от всех соблазнительных проблем и восхитительных нелогичностей и двигаться своим путем – как он и поступает.
Действительно, дело провернули отлично. Толстяк был доволен. Единственное, ему хотелось бы, чтобы у него перестало сосать под ложечкой. И чтобы перестала кружиться голова.
Улица Обезьян, улица Сумерек, улица Памяти… Ну и странные же названия здесь дают улицам! Или это изобретение туристского бюро? А, не важно. Маршрут был знаком толстяку издавна. Он точно знал, как следует действовать. Он неспешно прошел через базар, мимо груд мечей, мимо корзин с зелеными и оранжевыми орехами, мимо куч жирной серебристой рыбы, мимо одежды из хлопчатобумажных тканей всех цветов радуги, мимо группы белозубых улыбчивых негров, радостно колотящих в барабаны, и меднокожего юноши, танцующего под барабанную дробь, мимо человека, тихо сидящего с гориллой на поводке.
Стояла необычная даже для тропиков жара. Вокруг царили разнообразнейшие запахи – специи, керосин, древесный уголь, масло и навоз, и звуки – щебетание непривычных голосов, скрип водяного колеса, мычание волов, пронзительный лай собак, позвякивание медных украшений.
Присутствовали и другие звуки, источник которых не поддавался определению, и запахи, которые не с чем было сравнить. Мужчина в черной головной повязке кремневым ножом делал глубокий надрез на бедре мальчика. Зеваки наблюдали и хихикали. Пятеро мужчин мрачно били кулаками полосу гофрированного железа. По рукам у них текла кровь. Мужчина с синим камнем на тюрбане испускал клубы белого дыма.
Все это лишь усиливало ощущение головокружения, от которого все присутствующие кружились и медленно падали влево, и сосущей пустоты, словно внутри у толстяка исчез какой-то большой и важный орган. Когда человек болен, ему не до бизнеса. На следующей неделе, когда будем в Сингапуре, нужно обязательно показаться врачу, а пока что надо пройти по улице Воров, улице Смерти, улице Забывчивости – черт бы побрал здешнюю претенциозность! – улице Лабиринта, улице Желания, улице Рыбы, Исполнения, Орехов, Двух Демонов, Лошадей, и тогда до дома Ахлида останется всего несколько кварталов.
Тут толстяка дернул за рукав нищий.
– Имейте сострадание, подайте на пропитание!
– Я никогда не подаю нищим, – сказал толстяк.
– Никогда-никогда?
– Нет. Это дело принципа.
– Тогда возьмите, – сказал нищий и сунул толстяку в руку сморщенный финик.
– Зачем ты мне это даешь? – не понял толстяк.
– Так, просто причуда. Я слишком беден, чтобы позволить себе иметь принципы.
Толстяк двинулся дальше, сжимая в руке финик. Ему не хотелось выбрасывать этот странный подарок, пока нищий его видит. Голова у него кружилась все сильнее, ноги начали дрожать.
Толстяк приблизился к палатке предсказателя. Какая-то старая карга преградила ему путь.
– Узнайте вашу судьбу, господин! Узнайте, что вас ждет!
– Я никогда не пытаюсь узнать свою судьбу, – заявил толстяк. – Это дело принципа. – Тут он вспомнил о нищем. – А кроме того, мне это не по средствам.
– Вы можете заплатить тем, что у вас в руке! – воскликнула старуха. Она забрала финик и завела толстяка в палатку. Там она взяла бронзовую чашу и вытряхнула ее содержимое на столик. Это были два-три десятка монет самых разнообразных форм, цветов и размеров. Старуха внимательно изучила их, потом посмотрела на толстяка. – Я вижу изменение и становление, – изрекла она. – Я вижу сопротивление, за ним податливость, потом поражение, потом победу. Я вижу завершение и новое начало.
– А поконкретнее нельзя? – спросил толстяк. Его лоб и щеки пылали. Горло пересохло, и стало больно глотать.
– Конечно, можно, – согласилась старуха. – Но я не стану этого делать, поскольку сострадание есть добродетель, а вы – приятный человек.
И старуха резко отвернулась. Толстяк взял со столика монетку, вычеканенную из железа, и пошел дальше.
Улица Посвящения, улица Слоновой Кости.
Теперь его остановила женщина. Она не была ни молодой, ни старой. У нее было выразительное лицо, глаза подведены тенями, а губы накрашены охрой.
– Сердце мое, – сказала она, – моя полная луна, моя стройная пальма! Хочешь получить незабываемое удовольствие за небольшую плату?
– Пожалуй, не хочу, – сказал толстяк.
– Подумай об удовольствии, любовь моя, подумай об удовольствии!
Как ни странно, но толстяк знал, что эта грязная, больная уличная женщина действительно может доставить ему удовольствие, и куда большее, чем те предсказуемые бесплодные совокупления, которые он имел в прошлом.
Что за приступ романтизма? Однако это было абсолютно исключено – в здешних местах сифилис просто кишит. К тому же он спешит и не может задерживаться.
– Как-нибудь в другой раз, – сказал толстяк.
– Увы мне! Другого раза не будет никогда!
– Никогда не говори «никогда».
Женщина дерзко взглянула ему в глаза.
– Иногда это слово бывает неизбежным. Другого раза не будет никогда.
– Возьми это на память, – пробормотал толстяк и сунул ей в руку железную монетку.
– Это мудро с твоей стороны – дать плату, – сказала женщина. – Вскоре ты узнаешь, что приобрел.
Толстяк отвернулся и машинально побрел дальше. У него болели все суставы. Нет, ему определенно нездоровится. Улица Бритвы, улица Конца – и вот он наконец у дома торговца Ахлида.

73

Толстяк постучал в обитую бронзой дверь. Слуга отворил и провел гостя через внутренний дворик в прохладную полутемную комнату с высоким потолком. Толстяк с облегчением уселся на мягкие парчовые подушки и отхлебнул из серебряного стакана охлажденного чая с мятой. Но он по-прежнему чувствовал себя как-то скверно, и головокружение никак не проходило. Толстяка раздражало такое его самочувствие. Оно причиняло ему все большие неудобства.
В комнату вошел Ахлид – невозмутимый худощавый мужчина лет пятидесяти. Когда-то во время беспорядков в Махтайле толстяк спас ему жизнь. Ахлид умел быть благодарным, и, что еще более важно, он был человеком надежным. Они вместе провернули несколько дел в Адене, Порт-Судане и Карачи, но с тех пор, как несколько лет назад Ахлид переехал в Аракнис, они не встречались.
Ахлид осведомился о здоровье толстяка и с самым серьезным видом выслушал его жалобы.
– Похоже, я не могу приспособиться к здешнему климату, – сказал толстяк. – Но это все не важно. Как твои дела, друг мой, как жена, как дети?
– У меня все в порядке, – отозвался Ахлид. – Хотя времена сейчас и неспокойные, мне удается заработать на жизнь. Моя жена умерла два года назад – ее укусила змея. Моя дочь здорова, попозже ты сможешь увидеть ее.
Толстяк пробормотал свои соболезнования. Ахлид поблагодарил и сказал:
– В этом городе любой научится уживаться со смертью. Конечно, смерть бродит по всему миру и в надлежащий момент может унести любого, но в других городах она не так наглядна. Повсюду смерть собирает свою дань с больниц, забирает неосторожных водителей, прогуливается по жилищам бедняков, но редко обходится сурово с людьми почтенными. Конечно, от нее можно ожидать всякого, но в целом она исполняет свою работу именно так, как требуют, и не пытается нарушать разумных надежд и чаяний здравомыслящих и состоятельных жителей. Но здесь, в Аракнисе, смерть ведет себя совершенно иначе. Возможно, здесь ее подстегивает яростное солнце и болотистая местность. Возможно, именно они повинны в том, что смерть сделалась так капризна, жестока и непредсказуема. Но каковы бы ни были причины, здесь смерть вездесуща, а приход ее внезапен. Она отнимает своими неожиданными нападениями всякую радость жизни, посещает все районы, не минуя ни хижины, ни дворца – а уж там-то, казалось бы, человек мог бы рассчитывать на какую-то безопасность. Здесь смерть больше не ведет себя как подобает добропорядочной особе. Она превратилась в дешевого сценариста, гоняющегося за сенсацией.
– Прошу прощения, – сказал толстяк. – Я, кажется, задремал. Такая жара… Так о чем мы говорили?
– Вы спрашивали о моей дочери, – терпеливо повторил Ахлид. – Ей семнадцать лет. Возможно, вы хотели бы встретиться с ней прямо сейчас?
– С удовольствием! – воскликнул толстяк.
Ахлид провел гостя по темному коридору, потом по широкой лестнице, потом по галерее, чьи узкие окна смотрели на внутренний дворик с фонтаном. Наконец они подошли к двери. Ахлид постучал, и они вошли внутрь. Комната была ярко освещена, пол был выложен черным мрамором, испещренным белыми прожилками. Прожилки пересекались через неравные промежутки, словно запутанный клубок бечевки. Посреди комнаты сидела серьезная темноглазая девушка в белом платье и вышивала на пяльцах.
– Очаровательно! – восхитился толстяк. Девушка даже не подняла взгляд от вышивки. Кончик ее языка был высунут – так она сосредоточилась на узоре. Узор выглядел каким-то странным, хаотичным.
– Она очень послушна, – сказал Ахлид.
Толстяк потер глаза и с трудом выпрямился в кресле. Он снова находился в гостиной у Ахлида. Ахлид что-то писал в бухгалтерской книге. Перед толстяком стояла полупустая чаша с шербетом.
– Прошу меня извинить, – сказал толстяк. – Я не совсем здоров. Возможно, нам бы стоило поговорить о делах.
– Как вам будет угодно, – поклонился Ахлид.
– Я прибыл сюда, чтобы устроить – с вашей помощью и по взаимовыгодной цене… Я располагаю неким предметом, который не представляет ни малейшей ценности ни для кого, кроме… Я хочу переправить некую деталь двигателя в некое место, и я уверен, что я или, скорее, вы могли бы выполнить… Кажется, я не очень удачно выражаю свои мысли. Эта вещь, с которой мне требуется разобраться…
– Друг мой, – мягко сказал Ахлид, – вы уверены, что нам стоит вести сейчас деловую беседу?
– Что? Я вас уверяю…
– Может, нам лучше поговорить о том, что нужно успеть сделать за то немногое время, которое вам отпущено? – спросил Ахлид.
Толстяк ухитрился изобразить улыбку.
– Я вполне допускаю, что я немного приболел. Но с чего вы взяли…
– Пожалуйста! – умоляюще воскликнул Ахлид. – Друг мой, мой благодетель, как мне ни жаль, но я вынужден сообщить вам, что у вас чума.
– Чума? Что за чушь вы несете? Я понимаю, что со мной не все в порядке. Я обязательно схожу к врачу.
– Я уже вызвал сюда моего врача, – сказал Ахлид. – Но мне хорошо знакомы признаки чумы. В Аракнисе эти признаки знакомы всем – слишком много жизней она здесь уносит. Неужели вы станете расходовать ваше драгоценное время, отрицая очевидное?
Толстяк долго молчал, потом вяло произнес:
– С того самого момента, как я сошел на берег, я понял, что серьезно болен. Ахлид, сколько мне осталось жить?
– Возможно – три недели, возможно – месяц или даже два.
– И не больше?
– Нет, не больше.
– Понятно, – пробормотал толстяк. – Ну что ж… Здесь есть больница?
– Ни одной, которая заслуживала бы столь громкого названия. Вы останетесь здесь, у меня.
– Нет, это исключено! – запротестовал толстяк. – Риск заражения…
– В Аракнисе рискуют все, – возразил Ахлид. – Послушайте, что я вам скажу: при такой болезни следует идти домой, чтобы дожить отпущенный срок и умереть. Ваш дом здесь, а я – ваша семья.
Толстяк слабо улыбнулся и покачал головой.
– Вы не понимаете, – сказал Ахлид. – Смерть – это часть жизни. Следовательно, от нее нельзя отказаться. А от чего нельзя отказаться, то следует принять. Чего нельзя преодолеть, тому следует подчиниться. А поскольку мы мужчины, наше подчинение должно быть таким же сильным, как и наше сопротивление. Вам повезло – вам выпала возможность подготовиться к встрече со смертью и подготовиться именно здесь – в прохладном и удобном жилище, у нас дома. Это не так уж плохо.
– Да, неплохо, – согласился толстяк. – Но для вас это будет тяжелое время.
– Ваша смерть опечалит меня не сильнее, чем моя собственная, – сказал Ахлид. – Мы с вами будем вести беседы. Вы сможете приготовиться и поможете мне.
– Но как?
– Мое приятие смерти все еще крайне несовершенно, – сказал Ахлид. – С вашей помощью я надеюсь научиться тому, чему научитесь вы – как остаться сильным, подчиняясь.
– А как же ваша дочь?
– Нить ее жизни все равно очень тонка. Вы, наверное, это заметили? Ей тоже не помешает поучиться.
– Ну что ж, – сдался толстяк. – Все это очень странно, но не более странно, чем вся наша жизнь… В настоящий момент я удивлен не столько близостью смерти, сколько тем, что вы оказались философом.
Ахлид покачал головой.
– Я люблю мирские блага, и я боюсь. Но я мужчина. И я должен бестрепетно встречать то, что мне предстоит.
– И я, – согласился толстяк. – Сколько лет нам понадобилось, чтобы научиться обращать должное внимание на то, что действительно важно!
– В этом нет ничего странного, – сказал Ахлид. – Если бы все люди обращали должное внимание именно на то, что действительно важно и ценно, кто бы тогда подавал нам холодный шербет?
– Да, вы снова правы, – согласился толстяк. – А теперь я хотел бы ненадолго прилечь. Потом мы поговорим еще.
Ахлид позвонил в колокольчик.
– Мы со слугой проводим вас в вашу спальню. Доктор придет, когда вы еще будете спать. Он не сумеет вас исцелить, но он может смягчить боль. Вы не хотите дать мне какое-нибудь поручение по поводу того дела, о котором вы говорили?
– Нет, – покачал головой толстяк. – Оно меня уже не интересует.
– Тогда мы больше не будем о нем говорить. Так или иначе, всегда найдется кому закончить дела.
Вошел слуга и помог толстяку добраться до светлой прохладной спальни. Толстяк понял, что он счастлив. Вот уж правда – оказывается, все в жизни можно предсказать.

74. В одиночестве и унынии

Мишкин сидел за столом. Стол располагался у подножия стеклянной горы, возвышавшейся сразу за опушкой величайшего леса Гармонии. Мишкин пил кофе. Робот принес утреннюю почту.
Первым было официальное правительственное уведомление о причинах недоставки инженерного узла Л-1223А. Список причин состоял из пяти пунктов. Мишкин не стал их читать. Правительственное уведомление было размножено на ксероксе.

Следующим было письмо от дяди Арнольда:

Дорогой Том.
Я сделал все, что мог, и задействовал все свои связи, но ничего не помогло. Мне не удалось переслать тебе твой узел для двигателя. Но я пока что не теряю надежды. (Твой дядя Арнольд никогда не сдается!) Возможно, ты этого не помнишь, но твой двоюродный племянник, Ирвинг Глюкман, работает бухгалтером в одном из филиалов корпорации «Ранд».
Я попросил его спросить у своего начальника, не могут ли они оприходовать твою проблему по графе дел, затрагивающих национальные интересы, – каковым оно, по сути дела, и является. На это не потребуется много времени, так что если ты не сможешь добраться домой другим способом, надо будет попробовать этот вариант. Не вешай нос, Том. И передай привет своему роботу.

Последним оказалось письмо от Человека с тысячей лиц:

Дорогой Том.
Я сделал все, что было в моих силах, и даже немного больше, чтобы доставить вам запчасть взамен вышедшего из строя узла и вытащить вас из этой неприятности, поскольку именно я несу ответственность за то, что вы очутились в таком скверном положении. Я дошел до того, что создал совершенно новую последовательность, безукоризненно логичную, с типичными взаимоотношениями между персонажами, и все лишь для того, чтобы доставить вам этот узел. Но мой главный (новый главный) герой подхватил чуму, потерял всякий интерес к жизни и в результате отказался выполнять работу, для которой, собственно, я его сотворил. Я попытался заставить двух его помощников довести дело до ума, но они влюбились друг в друга и сбежали на Сейшельские острова, чтобы заниматься там ювелирным делом и вести здоровый образ жизни. Потом я угробил кучу времени, но так ничего и не придумал. Мне очень жаль, но это было моей последней приличной идеей, а теперь мой врач говорит, что я настоятельно нуждаюсь в отдыхе.
Прости меня, Том. Мои нервы на пределе, я разбит, устал и ничего больше не могу для тебя сделать. Я просто передать не могу, до чего мне жаль, что эта история зашла в тупик, особенно если вспомнить, каким полезным и терпеливым персонажем ты был с самого ее начала.
Я прилагаю к этому письму отдельный пакет. Туда вложен ящик шоколада «Херши» с миндальной начинкой, маисовые лепешки и рукописная копия моей последней книги. Она называется «Пособие по выживанию на чужих планетах». Судя по отзывам беспристрастных читателей, это подробное, хорошо написанное исследование проблем, аналогичных тем, которые стоят сейчас перед тобой. В ней содержится много практических намеков и советов. Удачи тебе, дружище, выше знамя, держи хвост трубой, и все такое. Если ситуация вдруг изменится, я сразу же приму меры, но на самом деле тебе лучше на это особо не рассчитывать.
Всего тебе наилучшего.
Автор. 

75. Минута слабости

О, это беспредельное одиночество! Эта заброшенность! Эта боль! Скорее, Ватсон, – иглу, таблетку, затяжку марихуаны, любое колесо! Слишком много звезд, слишком много. Долой эту телесную оболочку! Но сперва съедим этот недурной сыр и сандвич со студнем.

76. Завершающее преображение

– Томми! Хватит играть!
– Я не играю, ма! Это все настоящее.
– Я знаю. Но все равно, хватит играть, иди домой.
Мишкин горько рассмеялся.
– Я не могу добраться домой – в том-то все и дело. Мне нужна запчасть для космического корабля…
– Я тебе что сказала – хватит играть! Брось эту метлу и сейчас же иди домой.
– Это не метла, это космический корабль. Мой робот говорит…
– А старый радиоприемник возьми с собой. Сейчас же иди домой, ужин стынет.
– Прямо сейчас, ма? Можно, я еще немножко поиграю?
– Уже темнеет, а ты еще не сделал домашнее задание. Немедленно домой.
– У-у-у…
– И нечего тут дуться.
– Ладно. Но это вправду космический корабль, и он вправду сломался.
– Хорошо, это настоящий сломанный космический корабль. Ты идешь домой?
– Уже иду, ма.

77. Завершающее искажение

Человек с тысячей лиц превратился в Мишкина. Робот превратился в дядю Арнольда, который превратился в Орхидиуса, который преобразился в толстяка, который превратился в робота, который превратился в Человека с тысячей лиц, который превратился в Мишкина, который превратился… словом все смешалось, перепуталось.
Здесь нужно сделать небольшой перерыв, чтобы дать персонажам возможность восстановить свою внешность. Следует включить музыку сфер и накрыть столы с легкой закуской и освежающими напитками. Внутреннее убранство помещения пусть оформит Машина Иллюзий. Курить разрешается.

Последний экспонат

Перед вами фотография второго батальона тридцать второго пехотного полка седьмой дивизии Восьмой армии. Это длинная фотография, свиток, настоящий сувенир. Разворачивайте ее осторожно. Сколько похожих лиц! Обратите внимание: третий слева в четвертом ряду – Мишкин. На лице у него играет глуповатая улыбка. Он ничем не примечателен.